Да к чёрту размышления! Передо мной стоят два глобальных вопроса:

1. Что о Рицке известно Сэймэю и как собирается мне помочь, воспользовавшись своим знанием. У меня пока нет ответа, и не имеет смысла строчить предположения. Поживём – увидим.

2. Какой Рицка всё-таки ориентации? Пусть он би, но существует предпочтительный пол, верно? И каков он в рицкином случае? Би – это свобода в выборе, би – это… шанс? Привет, Клер, вновь судишь по себе. Где наше успокоительное?

Но я сразу поверила, что он не стандартный натурал. Наверное, сказалось время, когда готова была спорить на что угодно, что он гей. Я так и не решилась ни разу написать предположение открытым текстом, и лишь после знакомства с Юйкой осознала, что не того боялась… Да, именно появление девушки меня на самом деле подкосило. Но спрашивать у Сэймэя, знает ли он, кто она, я не стала. Ни словом не упомянула о её визите, я себя уважаю.

Пустые рассуждения, зряшные мысли: прожитого не воротишь, ошибок не исправишь. Я и как друг была бы Рицке не нужна, велел же о себе забыть в таких выражениях, что даже я поняла. Я ему ни в каком виде, наверное, несимпатична.

Тогда мы возвращаемся к первому вопросу, и круг замыкается.

Боже милостивый, за что же мне эта зацикленность!

Мы с Сэймэем обменялись телефонами, он обещал скоро позвонить, вновь попросив никому о нём не говорить. Надеюсь, он не международный террорист, пошутила я, иначе зачем такая секретность? Он улыбнулся и покачал головой: «Я законопослушный житель страны Восходящего солнца». Отстранённо у него ответная шутка прозвучала, без юмора, хотя он не мигрант: работает здесь, а на отпуск улетает домой. Как я уяснила, у него никого нет. Ну и слава Богу, хоть тут сомнений постоянных не возникнет, ещё одной пытки я бы не выдержала. Очевидно, для замкнутости у него есть причины, но что толку выпытывать, когда человек не готов рассказать? Я подожду, это моя главная способность: уметь ждать, пока всё разъяснится.

«Та, которая вздыхает в уголке по Аояги Рицке». Браво, Клер, описание для тебя найдено. А я всегда высокомерно презирала «несчастненьких»! Всегда считала, что можно встряхнуться, взять себя в руки, найти в жизни иной смысл, чем бесцельно лить слезы и убиваться по тому, кому ты заведомо неинтересна. Я не знала несчастной любви, я ничего не понимала. Да что там, я вообще никакой не знала… и получила по заслугам.

Неужели мою тянущуюся с зимы убитость видно невооруженным глазом? Марин, накладывая основу для макияжа, сказала, что я выгляжу измученной. А мне кажется, что я встряхнулась, уж жалости вызывать точно не должна! Я стильная, изящная, а некоторая измождённость свидетельствует о бурных ночах и отвязном сексе!

…С компьютером, подсказывает внутренний голос. А главная эрогенная зона – ЖЖ. Кому я вру, в конце концов? У людей после ночей с любимыми глаза светятся, губы сами собой в улыбку складываются, а от моего взгляда скоро молоко сворачиваться начнёт.

Может, меня Бог наказывает? Наверное, Жозе любил меня, потому и оскорблял, чувствуя отсутствие взаимности. А теперь я в его положении, всё справедливо. Только я ведь уже и прониклась, и осознала… Пусть станет легче, а? А то хоть вешайся по вечерам.

Интересно: когда я начинала писать, мне было не по себе и даже как-то жутковато. А сейчас я упорядочила впечатления и совершенно успокоилась. Не пропадал Сэймэй никуда посреди улицы, так не бывает. Когда-нибудь я расскажу ему, как меня зрение подвело, и мы вместе посмеёмся. Можно ещё про бабочек спросить и про рицкину странную кличку… Не вяжется с ним определение «нелюбимый». Но наверняка всё вполне логично объясняется, просто надо расслабиться и прекратить постоянно искать в происходящем тайный смысл. На самом деле логика творящегося на поверхности: впервые с сентября я улыбаюсь закатному солнцу и пребываю в замечательном настроении. Я верю, что грядут перемены, те, которых я жду, задыхаясь от ночных слёз. Состоявшееся знакомство – крайне важное событие. Я так думаю, считаю, надеюсь. Я почти уверена. Что-то произойдет, что-то наконец случится… Что-то хорошее.

Пора закончить запись и прикинуть, что предлагает сегодня вечером телепрограмма. Ток-шоу меня не интересуют, но Брижитт говорила, будут показывать «Оборотную сторону полуночи» Шелдона. Рекомендовала к просмотру, как один из её любимых фильмов. Надо уточнить, во сколько начало. В любом случае, я ещё успею сварить себе шоколад и вскрыть пакет с воздушной кукурузой.

На сегодня всё.

*

Я поднимаюсь на шестой этаж и тихо, без щелчка, приоткрываю дверь студии. Сейчас только пять и у тебя точно кто-то занимается, зато я освободился неожиданно рано, последний семинар по ювенологии отменили – лектора увезли с аппендицитом. У меня с собой очень дельный учебник, если повезёт, сосредоточусь и почитаю.

«Соби?» – Ты меня позже ждёшь, но я не смог отсидеть пару в библиотеке.

Твоя размеренная речь прерывается, и ты тут же оказываешься в коридоре. Хорошо, что до дверного проёма, ведущего в студию, есть пара шагов – ты ловишь меня в объятие и сразу придвигаешь к стене:

«Как я по тебе соскучился».

Дыхание сбивается, твоё тоже, не могу удержаться, ладони сами залезают под край твоей туники… Я зажмуриваюсь:

«Соби, перестань!»

Ты встряхиваешь головой, касаешься моих сомкнутых век, снова находишь губы:

«Не могу… Останови».

Мне почти удается не застонать.

«Не упрощай себе задачу!»

Взглядываем друг на друга и молча смеёмся. Ты меня обнимаешь одной рукой за шею, другой за талию… сам отодвинься, я не…

- Мсье Агацума! Ой.

Очень вовремя. Мы синхронно оборачиваемся: Жан-Поль мнётся на пороге комнаты и таращится на нас большими глазами.

- Извините… Салют, Рицка.

- Угу, – я прислоняюсь виском к твоей щеке и смотрю на него в ответ, а ты неслышно пытаешься отдышаться.

«Сколько тебе с ним ещё?»

«Вообще или сегодня?» – ты проводишь рукой мне по плечу. Главное, Имя не соедини.

«Сегодня».

«Почти час».

«О-о…»

Хочется взвыть в голос, а ты фыркаешь – и отпускаешь меня:

«Останешься?»

«Спрашиваешь», – я отстраняюсь и начинаю разуваться.

- Жан-Поль, если бумага высохнет, нам придётся готовить новый подрамник, – произносишь ты спокойно.

С лицом я от тебя справляться почти научился, но твоим самообладанием точно никогда обладать не буду. Ты уходишь в комнату, я переобуваюсь в кроссовки и иду следом. Пожалуй, неплохо, что Жан-Поль нас наконец увидел… так.

Я устраиваюсь в шезлонге, вынимаю «Ювенологию», а он старается не оборачиваться и занимается с таким усердием, что сопение до окна доносится. Моё присутствие на его старательности сказываться должно.

Занятие с Мари-Анн ты отменяешь раньше, чем я понимаю, что ты намерен сделать. Я протестующе взмахиваю рукой, но ты невозмутимо пожимаешь плечами и продолжаешь беседовать, сообщая, что сегодня очень занят. Жан-Поль сидит, опустив глаза, и прикидывается частью мольберта.

На него единственного не подействовала твоя холодная корректность. Ты пересказывал, когда мы бродили однажды по Марсову полю – и, кажется, опасался реакции. Я дождался, пока ты закончишь, а затем уточнил, не ждёшь ли, что я рассержусь. Нет, ответил ты, но лицо посветлело. Я пробурчал пару слов о твоём уме, ухватился за тебя покрепче, а потом рассмеялся. Представил, как история в лицах выглядела.

Он записался к тебе сразу после выставки – и через пару занятий попробовал обнять, излагая что-то о большом и светлом чувстве. Очнулся, лишь когда твоё лицо вдруг оказалось очень близко, а дышать стало нечем. Ты аккуратно взял его двумя пальцами за горло, медленно сдавил и напомнил, что Клод, который его с занятий встречает, заслуживает лучшего обращения. Выяснил, понятно ли выразился, и отпустил. Жан-Поль сполз на подоконник и согласился, не вдаваясь в полемику.