Я передёргиваюсь от твоего полушёпота, и ты сразу скользишь ладонями вверх по моим рукам, молча прося разрешения. Я не думаю, я действую – придвигаюсь вплотную и вцепляюсь тебе в плечи. Продолжай, я слушаю.

Ты обнимаешь меня и осторожно подталкиваешь вглубь дивана, отгораживая собой от ресторанного зала. У тебя в глазах решимость, какой я давно не видел, и что-то ещё, не понимаю, что именно. Я не осмеливаюсь нарушить повисшую паузу, только вновь и вновь смаргиваю от напряжения, а ты вдруг берёшь мою руку и подносишь к мочке уха – бабочка холодит пальцы:

- Помнишь?

Ещё бы. «Пронзи меня и позволь стать твоим». Двусмысленность меня дара речи лишила… и врезалась навсегда.

- Ты не опоздал родиться, – у тебя глаза тёмные и крайне внимательные. – Наша связь для меня единственная. Я долго ждал тебя, Рицка, но я не жалею.

Мгновение мне кажется, что время качнулось назад: вид у тебя сейчас… Я не могу выдохнуть. Молчу и, не мигая, рассматриваю твоё ухо. Правое. Его я прокалывал второй раз, уже сам предложил, а ты на следующий же день вставил серьгу, не желая ждать. И был непонятно счастлив. Ты хочешь сказать…

- Соби, – слова царапают горло, – нальёшь мне воды?

Ты дотрагиваешься до моей щеки – прикосновение почему-то почти обжигает:

- Сейчас.

Откидываюсь на кожаное изголовье и жду, пока мир перестанет мутиться. Край стакана стукает о зубы, я чуть не проливаю минералку. Ты встревоженно сжимаешь мой локоть:

- Рицка, что случилось?

Я не чувствую губ, но очень стараюсь улыбнуться:

- Всё в порядке. – Не выношу эту реакцию. И от тебя не скроешь.

- Рицка, – ты не веришь. Да, я бы тоже не поверил, – я ответил на твои вопросы. Ответь на мой.

Судя по всему, придётся: ты загнал меня в угол, во всех смыслах. Нельзя, чтоб ты продолжал считать, что я ревную, даже если тебе это с какой-то стати нравится. Мне нужны твои рассказы без купюр. И тренировки тоже нужны. А ревновать к Ритцу или к Сэймэю… Когда ты себя убедил, что Гора мне поэтому снится?!

- Я не раз об этом думал, – начинаю я медленно. Надо сформулировать связно с первого раза. Мыслеречь тут не спасёт, есть моменты, когда надо вслух. Я не знаю, почему, просто ощущаю. И вовсе не уверен, что сумею повторить, так что придётся с одной попытки и максимально доходчиво.

Ты напрягаешься и застываешь, только неотрывно смотришь:

- О чём, Рицка?

- Что, если бы мы встретились… раньше. Если бы я родился старшим в семье. Хоть от одного тебя избавил бы.

- От потери ушек? – спрашиваешь ты одними губами.

- Нет, – ты должен, обязательно должен услышать правильно, чтоб запомнить. Дотрагиваюсь до твоего закрытого шейным платком горла и пытаюсь справиться с лицом. Не удаётся.

От кнута бы не спас, Ритцу тебя учил задолго до того, как в пару к Сэймэю поставил, но от ножа смог. Выбрали бы друг друга, и всё, никакого Возлюбленного.

Ты забираешь из моей руки стакан, отставляешь на столик и изо всех сил меня обнимаешь. Я прислоняюсь к тебе:

- Соби, для меня твоя школа – ты, а не сэнсеи! – месяц назад не представил бы, что подобное скажу, а сейчас я уверен в собственной правоте. – А Возлюбленный вообще к Торнадо относится. Если ты не занимался, считая, что я…

Слов отчаянно не хватает. Оплошность ты и правда загладил, но обида не ушла. Правда, отодвинуться характера недостаёт. Ты отрывисто киваешь и откликаешься, не размыкая объятие:

- Я понял.

Стейк мы доедаем молча, я только периодически хмыкаю: отрешиться от заявления о Горе не получается ни в какую. Вторую твою откровенность я затолкал поглубже. Не буду сопоставлять сейчас. Не здесь, не при тебе.

Ты не нарушаешь тишину, но изредка поглядываешь на меня. В твоём взгляде мне настойчиво мерещится облегчение, и от него делается совсем тошно.

Когда нам приносят сырную тарелку, я не выдерживаю и всё-таки открываю тему заново.

- И ещё хочешь, чтоб я на тебя права предъявлял.

- Хочу, – отзываешься ты незамедлительно и так же тихо.

- При том, что подозреваешь меня во всякой… мерзости, – заткнуться не выходит. Знаю, что ты не виноват. Ну и что.

- Не подозреваю, – ты хмуришься, вертя на шпажке кубик «камамбера». – И я не согласен с определением.

- Да я б себя не уважал, – продолжаю я упрямо. Если смотреть мимо тебя, получается проще.

- Рицка, – ты склоняешь голову, – прости. Возможно… – ты выжидательно умолкаешь, но я не реагирую. Я ем сыр. Ты пожимаешь плечами, будто с чем-то соглашаясь, и произносишь, внятно выговаривая каждый слог: – Должно быть, я судил по себе.

Я вскидываюсь, не позволяя тебе отвести глаза:

- Что-что?

Ты вновь вспыхиваешь:

- Мне была бы мучительна мысль… – и выразительно оглядываешь мою голову.

Надо же. Когда я велел забить на Клер, ты отказывался признать, что она тебя раздражает. Что изменилось?

А ещё мне до мурашек по пояснице приятны твои слова: мне вдруг делается хорошо и удивительно спокойно. Лучше б ты вот в этом признался с самого начала, а не рассуждал годами, что у меня выбор должен быть!

Интересно… а ты – ты чувствуешь так же?

- Ну, с моими ушками вариантов вроде не предполагалось, – я стараюсь дышать медленнее и как можно глубже. Ты же на расстоянии сидишь, даже не задевая меня! Я допиваю остатки кира, боясь закашляться, и лишь через пару минут понимаю, что не услышал ни слова.

- Соби?

- Да? – откликаешься ты мягко, но отстранённо. Сидишь неподвижно, сжав губы и уставившись в одну точку, не реагируешь, когда я утаскиваю у тебя последнюю устрицу – только киваешь моему действию, как само собой разумеющемуся.

Я разжёвываю моллюска и прикидываю, о чём можешь размышлять: с таким видом ты обычно вспоминаешь что-нибудь неприятное. Версия приходит на ум быстро: «варианты» ты видел. Даже не один.

Напрасно я так выразился; чем бы теперь тебя отвлечь? Я сосредоточиваюсь и мысленно провожу пальцами по твоему предплечью.

Ты ощущаешь активацию связи моментально – оживаешь, накрываешь ладонью Имя и сразу на меня смотришь:

- Рицка. Прости, я немного задумался. Да, ты решил вопрос ушек совершенно однозначно.

- Как ты поставил, так я и решил, – парирую я, протягивая тебе руку. Ты принимаешь пожатие и сразу переплетаешь наши пальцы. – Правда, мне казалось, тебе будет жалко. Тебе ж так нравилось их конвертиками складывать.

Твой взгляд проясняется окончательно:

- Мне их иногда недостаёт.

- Ещё бы! Любимое развлечение пропало!

Ты улыбаешься, соглашаясь с определением, и негромко просишь:

- Рицка, не сердись на меня.

Разве мы обсуждение ещё не закрыли? Ладно, закончим, чтоб не возвращаться. Я изучаю плетение льняной скатерти:

- Соби. Я, с твоей точки зрения, имел право злиться, потому что ты на моем месте ревновал бы. Так?

Ты отводишь глаза:

- Да. – И добавляешь, помолчав: – Я знаю, что не должен.

- Уймись, – я не хотел, чтоб прозвучало так удручённо, но на бодрый тон меня не хватает. Я устал с тобой спорить, а тему «можно всё» даже затрагивать не буду. – Соби, не к ним. К ним я… не могу. Честно.

К Ритцу и Сэймэю у меня совсем другие чувства. Очень сильные, но иные.

Ты низко опускаешь голову:

- Я запомню.

У тебя волосы убраны в хвост, и я даже в полумраке ресторана вижу, как серебрятся серьги. Твоё признание я обдумаю в одиночестве. Не здесь, приказываю себе ещё раз. Иначе на твоей идее выйти развеяться можно ставить окончательную точку.

Ты медлишь – и вновь пересаживаешься ближе. Мы неторопливо едим сыр, официанты минуют наш столик по широкой дуге. За полтора часа кроме моментов перемены блюд они поблизости не появлялись, а мы ведь даже сферой не отгораживались. Хотя ты и без неё справляешься, когда мы просто беседуем…