В кармане толстовки вибрирует мобильный. Я вытаскиваю его – силиконовый чехол не скользит, приходится потянуть за брелок, – разблокирую и читаю: «Если ты освободился, могу я позвать тебя?»

Я фыркаю: как вежливо ты намекаешь, что я слишком громко думаю.

«Работать мешаю?» – интересуюсь напрямую.

«Просто боюсь сбиться с темы», – поясняешь ты, так спокойно, что мне немедленно хочется проверить границы твоей невозмутимости.

«А ты отвлекись», – советую, пытаясь не рассмеяться.

«От тебя?»

«Ну не от работы же!»

Ты умолкаешь почти на минуту. Если не отзовёшься ещё секунд пять, мыслеречь прервётся.

«Я попробую, – отвечаешь ты негромко. – Извини, что потревожил».

«Соби, – перебиваю я тебя. – Я… Ты не понял».

«Да?»

«Я соскучился, – признаюсь тихо. – А закрываться не умею».

«Тебе и не нужно, – твой голос ощутимо теплеет. – Приедешь или переместишься?»

Я отправляю в урну окурок и встаю, забрасывая на плечо сумку:

«Уже иду к метро».

*

Я с глубоким сомнением рассматриваю чашку. Ты усаживаешься на край кровати, наблюдаешь, как я нюхаю поднимающийся пар, и ждёшь.

Не хочу это пить. Оно невкусное.

- Рицка, на молоке нет пенки, – заверяешь ты, пряча улыбку. – Выпей. Горлу будет легче.

- Зато оно с мёдом, – я делаю крошечный глоток и морщусь. – Гадость. Сам же не пьёшь!

- Выпил только что, – ты поправляешь подушку, взбиваешь повыше. – На кухне.

- Садист, – бурчу я безнадёжно. – Не спасёшься от тебя.

Ты чуть напрягаешься, оценивая, насколько я серьёзен. Я перехватываю чашку, чтоб можно было держать одной рукой, нахожу твою ладонь и в пять глотков выпиваю горячую белую жидкость. Ты забираешь чашку и улыбаешься уже открыто:

- Умница, Рицка.

Отвечаю тебе скептическим взглядом и откидываю плед:

- Присоединяйся. С книжкой.

- Сейчас, – ты поднимаешься на ноги. – Принести тебе мятные пастилки?

Я для проверки сглатываю и молча качаю головой. Терпеть не могу молоко, но оно правда помогает: горло смягчается. Ты уносишь на кухню чашку, споласкиваешь и тихо кашляешь, словно рассчитывая, что я не услышу. Я вздыхаю:

«Сюда иди».

«Иду», – ты возвращаешься, прихватив с журнального столика «Девушку с татуировкой дракона». Абсолютно нечитабельный роман, не понимаю, что ты в нём находишь. Забираешься под плед, одной рукой обнимаешь меня, другой открываешь книгу и предлагаешь:

- Если будешь засыпать, я тебя уложу.

«Я и на тебе посплю, если что», – возражаю не вслух, чтоб не напрягать связки. Ты трёшься щекой об мой затылок:

- Ладно.

Я открываю учебник по криминологии и начинаю вчитываться. Счастье ещё, что наши простуды дольше трёх-четырёх дней не длятся, иначе встал бы вопрос о пересдаче. Глаза горят, голова отказывается соображать, но к послезавтра надо быть подготовленным и здоровым. Первое зависит от меня одного. А второе… Ничего, ты тоже кашляешь уже реже и не так сухо. Вылечимся.

Ты себя корил за то, что мы простыли. Когда заявил мне об этом, я только плечами пожал: ты-то при чём? Оба хороши. Нечего было к водопаду вечером соваться. И вообще это я тебя в Бют Шомон потащил, с меня и спрос. Ты, естественно, упёрся, но я тебя переупрямил. В итоге сошлись на том, что всё равно выздоровеем, зато лишнюю пару суток законно побудем вместе дома. Ради такого простудиться не жалко.

Я знаю, что ты Бют Шомон любишь. Не очень понимаю, почему, но мне неважно, где с тобой гулять. В первое посещение я остался не в восторге от замысла архитектора, но сдержался и промолчал, потому что ты явно заинтересовался пейзажем. Что за радость – разбивать парк на месте бывшего рудника? Насадили деревья там, где раньше добывали гипс, протянули аллеи и считают место достопримечательностью. Озеро ненастоящее, гора в его центре искусственная, храм на ней, наверное, тоже бутафория. И добираться долго. Теперь, правда, проще стало. Даже странно, что никто из французской сети нашей телепортацией до сих пор не заинтересовался… Но нам это на руку.

Когда мне самому там начало нравиться, ты заметил и обрадовался. Вот и скрывай от тебя что-то.

В воскресенье мы долго стояли у водопада, я рассматривал обрамление из фальшивых сталактитов и размышлял, что сделали раньше, водопад или их. Слов за рёвом воды слышно не было, так что я тебя на всякий случай про себя окликнул. Ты будто ждал этого и сразу отозвался: спасибо. Я не понял, к чему ты, а ты уточнил: тебе нравится бывать здесь и приятно, что я учитываю твои желания. Вода отливала в закатном свете сталью и алым. Не самое мирное сочетание цветов. Может, поэтому мне показалось, что ты сказал не только о парке.

Мы там долго простояли, больше не разговаривали, и я ощутил, что замёрз, только когда наконец с места стронулись. Зубы застучали, стало знобко, а отяжелевшие от водяной пыли волосы захолодили голову. У тебя тоже чёлка сосульками повисла. Перенестись домой сразу не получилось, вокруг люди были, а пока добрались скорым шагом до уединённой части парка, я уже дрожать начал.

Дома ни горячий душ, ни чай, ни ты не помогли – уже к ночи ясно стало, что заболел. А с утра и ты закашлялся и поглядел на меня очень виновато. Было бы в чём каяться.

Закрываю слезящиеся глаза и на ощупь захлопываю криминологию. Сдам, куда я денусь. Здесь на экзаменах разрешено всеми учебниками пользоваться, я, наверное, один из немногих, кто готовится за несколько дней.

Нахожу ладонью твоё солнечное сплетение, в четверть силы открываю канал – чтоб нас не захлёстывало, а энергообмен шёл. Быстрее поправимся.

Твоё объятие сразу делается крепче, и ты откладываешь книгу на тумбу. Толстый том не удерживается на краю и падает на пол, но ты не пытаешься его поднять – обнимаешь меня второй рукой и проводишь ладонью между лопатками:

- Я думал, ты хочешь читать.

Я улыбаюсь, вслушиваясь в твой изменившийся голос, и открываюсь чуть больше:

- У меня пауза в усвоении материала.

Ты дышишь глубже обычного и привлекаешь меня ещё ближе:

- Рицка.

Я даже взглядываю тебе в лицо: скажешь или нет? Ты почти никогда…

- Что, Соби?

Ты поворачиваешься набок и тянешь меня вниз. Ложишься на подушку, я устраиваю голову у тебя на плече, и ты всё-таки шепчешь мне в волосы:

- Мой.

Я целую тебя в ямку между ключицами:

- Чей ещё.

Звук мобильного прорезает тишину так некстати, что я вздрагиваю. Не буду вставать, даже шевелиться не стану. С тобой тепло, я пригрелся, и вообще мы лечимся…

На втором вызове вздыхаю:

- Давай ты будешь следить за отключением моего мобильного тоже, а? Я забыл.

- Хорошо, – мы лежим, обнявшись, и очень стараемся не встретиться губами, иначе о лечении можно будет забыть. Связь затягивает раны, ускоряет регенерацию, но кашель ей не поддаётся. То есть поддаётся, но только если мы направленно думаем о том, что делаем. А в поцелуе мне способность соображать отказывает. И тебе, когда мы дома, тоже.

- Ответишь? – уточняешь ты, не отпуская меня.

- Не-а, – отказываюсь я твёрдо. – Мне и тут неплохо.

- У тебя сессия, – напоминаешь ты с явным усилием. – А телефон на полу около кровати. Я достану?

Я поднимаю голову и встречаюсь с тобой глазами. Чувствую же, что не хочешь!

- Зачем только я заставлял тебя учиться, – бормочу обречённо. – Знал бы, чем обернётся…

Ты почти неслышно смеёшься, потом откидываешься на спину и нашариваешь мой мобильный. В «Wir Schreiben Geschichte» неплохой текст, но слушать в четвёртый раз…

Общая мелодия. Номер незнакомый, я перечитываю цифры: такое сочетание вижу впервые.

Ты чувствуешь моё напряжение и возражаешь на невысказанную мысль:

- Не думаю.

Хоть бы ты был прав. Я разблокирую телефон:

- Аояги Рицка. Алло.

- Алло, Рицка, здравствуйте, – нервный женский голос лепит слова одно к другому почти без пауз. – Это Колетт Берсиз, подруга Клер Каррера. Простите за беспокойство, вы давно её не встречали?