- Ты мой источник, Рицка, – добавил ты тихо. Почти недоумённо, будто за два года не привык. Потом дотронулся до моих губ – и отстранился.

Я хмыкнул:

- Источник или ещё кто, а еле двигаюсь. Ответь уже, как ты?

Ты прикрыл глаза и сосредоточился, оценивая своё состояние:

- Неплохо. Внутренних повреждений больше нет, а физическая слабость несущественна.

Ты в две попытки вытащил руку из-под моей головы и медленно сел, оперевшись об пол костяшками пальцев. Дотянулся до моего пальто, свернул его, подсунул мне под затылок, что-то поднял с половиц… И замер неподвижно, глядя на свои раскрытые ладони. Я за тобой наблюдал, не пытаясь встать, и думал, что, наверное, ты себе всё иначе представлял. А ещё мне твоё лицо нравилось.

Мы молчали, пока я не убедился, что ты так долго просидишь. Помахал рукой, привлекая твое внимание:

- Сам же сказал тогда, в парке, что возьмёшь их, когда подрасту. Чего ты?

Ты глянул на меня и вздохнул, тихо, но я услышал:

- Ничего.

- Соби?

Тон у тебя был странный. И ты упорно отводил глаза.

- Спасибо, Рицка, – ты провёл указательным пальцем по одному из кошачьих ушей. Я не понял. По-настоящему:

- Да ну тебя. Всё равно я собирался после дня рождения убедить, что пора.

Ты едва различимо качнул головой:

- Ты позволил мне.

Тут до меня дошло. Щёки как крапивой обожгло, я рывком сел – и сразу обратно бы рухнул, если б ты не поймал:

- Рицка, не так быстро!

Я отогнал обморочный звон, прислонился к тебе:

- Знаешь что? Извинись.

Ты помедлил, а потом осторожно заметил:

- Обычно ты негативно реагируешь на мои извинения, когда для них есть повод. Сейчас я его не усматриваю. Если ты объяснишь, я…

Я только застонал сквозь зубы, выпрямиться сил не нашлось:

«Иначе бы не было! Ещё раз услышу!..»

Ты обнял меня, поцеловал в висок – очень бережно, почти не касаясь. И шёпотом откликнулся:

- Понял. Не услышишь.

Мы ещё посидели, а потом я попросил:

- Доведёшь меня до ванной? Если встать можешь.

- Конечно, – ты сразу поднялся. Меня при взгляде на тебя и зависть, и оглушительное облегчение охватило. Ты двигался совсем нормально, разве что скованно немного. Протянул мне ладонь, я взялся за неё… И передумал пробовать. Не хотелось грохнуться обратно.

Ты понял. Разжал пальцы, отпустил меня – а потом наклонился и подхватил на руки. Почти не пошатнулся даже:

- Если ты не возражаешь. Так будет быстрее.

Я встретился с тобой взглядом. У меня вот сил, чтоб краснеть, не осталось, а у тебя уже появились. Как ты сказал – физическая слабость несущественна?.. Я только вздохнул: спорить глупо было.

- Ладно, неси».

Слежу, как ты отходишь в угол комнаты, возвращаешься с гипсовым кубом в руках, ставишь перед Жан-Полем… Ты представляешь, о чём я вспоминаю. Хорошо, что уже семь часов, у тебя последнее занятие. Ничего особенного не жду – просто обнять тебя, и чтоб ты меня обнял.

«Ещё немного, Рицка», – обещаешь ты ласково.

«Угу».

Первым делом я выбросил твоё пальто. Оно сделалось жёстким и ломким, когда скатывали, засохшая кровь повисла в воздухе бурой пылью. Дыр от лезвий было столько, что хоть раков иди ловить.

Ты устроил меня на кровати, потому что слабость навалилась заново, вымыл пол и спросил, присоединиться ли ко мне. Я счёл вопрос дурацким и только плечами пожал. Ты понял: лёг, устроил меня к себе под бок, и я почти сразу уснул, как накануне, вцепившись тебе в запястье. Мы так почти все каникулы провели: сон, еда и обмен силой. Правда, росчерк от нисеевского лезвия со скулы так и не сошёл: той ночью не до своей регенерации было, меня лишь ты занимал. А потом уже поздно стало, разрез затянулся. Ты огорчился раз, второй, а на третий я тебе высказал. Что я не девочка – о личике сожалеть. И вообще… Если уж на тебе обычно всё бесследно заживает, а сейчас остался след, то...

Ты прижал меня к себе, дождался, пока дрожать перестану, и спросил: может, я хочу чего-нибудь? В кино, в кафе, куда-то поехать? Я вредным голосом поинтересовался: а возвращаться телепортом будем? Из квартиры выйти и то проблемой было, нас ветром качало.

В итоге ты меня учил оригами. Но так и не выучил.

Когда я после каникул пришёл в школу, мою безухость разве что по внутреннему радио не прокомментировали. Не знал, куда от взглядов скрыться, неделю просидел, уткнувшись в учебник. Да ещё Юйко…

Я надеялся, что Возлюбленные не пережили моего удара. Будто умерло что-то внутри: стоило вспомнить, как ты на мой крик не отзываешься – и готов повторить был. Сопоставил, что уже случилось такое однажды, когда я во сне отказался верить, что ты против меня пойдёшь. Эта световая волна от меня исходила. В аффекте человек способен пропасть перепрыгнуть. Наверное, здесь то же: при последней возможности уцелеть открывается некий резерв…

- Чёрт!

Жан-Поль вздрагивает, ты оборачиваешься. Я вскакиваю с шезлонга и тяжело дышу, глядя в пространство.

- Рицка? – ты обеспокоенно подходишь ко мне, кладёшь руку на плечо: – Что такое?

Я смотрю на тебя, не отвечая. Да. Конечно. Конечно!!

- Рицка?

- Всё нормально, – я накрываю твою ладонь своей, – после обсудим. – И повторяю, указывая глазами на Жан-Поля: – После.

В студии мы всегда говорим вслух по-французски, и он ловит каждое слово.

- Хорошо, – ты пристально смотришь на меня и киваешь, запоминая обещание: – Сегодня.

- Угу, – я миную тебя, просачиваюсь на кухню и нахожу в небольшом шкафу общую сигаретную пачку. – Я скоро.

Прикрываю за собой дверь, спускаюсь на лестничную клетку. Кто-то из жильцов курит – здесь нет цветов, всегда стоит пепельница и распахнуто окно. Я щёлкаю зажигалкой, втягиваю дым и задумываюсь.

Жертва в аффекте атакует расфокусированной силой – это я давно сообразил. Для заклинаний профиль не тот, но сила ведь всё равно энергия.

«Лунный Боец успешно бьёт изначальной силой, когда его Жертва на пороге гибели», – почти слышу невыразительный голос Йоджи. Это мне во втором или третьем их письме встретилось.

Жертва защищается тоже… так, что противники потом несколько лет не показываются.

Явления одного порядка, но Боец способен действовать произвольно, а Жертве нужен амок. Надо обсудить, как в него выйти сознательно: предыдущие поводы точно не годятся. Если я пойму, как с тобой в этом состоянии поделиться… У нас будет собственная неотразимая атака.

Соби, у меня, кажется, появился план.

В кармане оживает мобильный: пришла смс-ка. Вынимаю телефон, разблокирую экран: «Рицка, в начале июля планирую приехать в Париж. Вы захотите встретиться?»

Я хмыкаю и набираю: «Да, если не уедем в отпуск. Для уточнений пиши, а не звони!»

Мы уедем точно. И видеть Яёи я не желаю. Но ссориться глупо: он теперь чужой, а объясняют что-то только своим.

Смартфон вибрирует снова:

«Вы с Юйко слово в слово разговариваете! Понял, дам знать ближе к делу».

Это сообщение я игнорирую.

Юйко зимой уточнила, что я имел в виду, когда спросил по телефону, где она. «Мне бы в голову не взбрело звонить из Токио! Я же не дура! Даже обидно!» Я растерялся от её напора, не нашёлся с оправданиями, а ты дождался паузы и негромко извинился за нас обоих. И она сразу смутилась, что накричала.

Наверху открывается дверь:

- Рицка, ты здесь?

- Ага, – отзываюсь я, не оборачиваясь и добивая вторую сигарету. – Не теряй.

- Возвращайся, – отвечаешь ты вполголоса. Не просишь, но…

- Иду.

Гашу сигаретным фильтром рассыпавшиеся искры. Из приотворённого окна пахнет дождём и свежей листвой.

Поднимаюсь обратно в студию, останавливаюсь на пороге комнаты и дожидаюсь, пока ты на меня посмотришь.