О н. Рядовой, вы же знаете, спрашивали уже. Про других не знаю, из моей части никого нет, сказать не могу. А зачем мне врать, какой расчет? Зачем мне кого-то покрывать? Я не боюсь.

Тут-то, наверное, ему и предложили папиросу, они очень рассчитывали на этот прием — в лагере нам ни разу не давали курева.

Спасибо, не курю, бросил. Нет, не надо, не надо.

Папиросу он все-таки взял, но огня ему не дали. Он ее то вертел в пальцах, то совал в рот, но огня попросить не решался.

С Волги, да. Тоже с Волги? Нет, я в Ярославле не бывал, не пришлось.

Все-таки он решился спросить их о главном:

Это верно, что на Волге уже?.. Где?! Да вы что — в Сталинграде?! Не может быть!..

Но он им поверил, что Сталинград уже взят.

Я знаю, что русские… Да нет, как с русскими говорю. Ну и что, что русские… я — пленный, а вы… Разное говорят. Ну, разное… не очень для вас приятное… Что именно?.. Да предатели… Лично я?..

Он собрался с духом и ответил и на этот вопрос, и только по тому, что он ответил слишком громко, почти крикнул, было видно, что ему здорово страшно и что он их боится.

Я тоже, конечно… Какие вы русские, когда вон форма на вас немецкая, когда против русских с ними вы… видите, как мы тут помираем с голоду, под дождем, под снегом…

Наверное, на него замахнулись, потому что он вскинул руки, прикрывая лицо.

Нет, никто заявления не написал, я тоже не написал, я — как все… Что же я один, если никто не хочет? Зачем я вам? — меня третью неделю поносит кровью, какой во мне толк?! Нет, нет, не напишу! Если напишу — они же меня сами, ночью… двоих уже удавили… Ни про кого я ничего не знаю, ни комиссаров, ни коммунистов, откуда я могу знать?! Господин капитан, не скажу — вы меня, скажу — они, ночью… Какая разница?! Нет, не напишу, нет!

Тогда они открыли дверцу печурки, что стояла в углу, и вытащили оттуда то, что там накаливалось, а от огня на его лицо упал красный пляшущий отблеск, и когда он увидел то, что они оттуда вынули, он закричал, прижавшись к стене:

Не надо! Этого не надо! Только не это, господин капитан, не это, господин капитан! Не надо!.. Вы же русские люди!..

Самое удивительное было то, что в зубах у него все еще торчала папироса, он так и не выпустил ее.

Я не знаю… Есть там такой подполковник медицинской службы, Петренко, седой такой… Он не Петренко, а как-то иначе, комиссар… А больше ни про кого… Кто? Нет, этот, что со мной рядом, про него не знаю! Не знаю!.. Просто мне кажется так, что он политрук, батальонный, не выше… просто кажется, и все!.. И все, больше ни о ком не знаю…

Они бросили ему коробок со спичками, и он прикурил, прикрывая огонек дрожащими пальцами. Печурку они не закрыли, и огонь ее все еще освещал его лицо.

Все, больше я ничего не знаю… Теперь уж все равно… все равно теперь, господин капитан… Теперь-то выбора у меня уже нет, это вы правильно говорите…

Тогда они протянули ему карандаш и чистый лист бумаги.

Репродуктор на рубке «Бессмертного» откашлялся и заговорил заученным голосом:

«Через час состоится морская прогулка на теплоходе «Бессмертный» по маршруту: городской причал — Дельфинья бухта — Небесные ворота — Золотой пляж — залив Голубого Покоя и обратно. На борту к услугам экскурсантов буфет с холодными закусками, безалкогольными напитками и так далее в сопровождении радиоконцерта легкой музыки. Повторяем: через час состоится морская прогулка…»

Он все еще стоял у парапета, глядя на дождь и на море, когда подошла официантка с подносом.

О н а. Я вам все сразу принесла — на кухне перерыв, потом не достучишься. Два раза салат, два раза шашлык, окрошка отменяется, нету. Летом вообще вредно первое кушать — действует на здоровье.

Она поставила тарелки на стол.

Еще водки принести, может быть? А то и у меня перерыв начинается.

Он возвратился к столу, сел.

О н. Водка летом еще вреднее.

Она ответила без улыбки:

О н а. А это как клиент желает, хоть денатурат. Наше дело — обслуга и план.

И отошла к соседнему столику, села, стала сверять счета с кассовыми чеками, что-то подсчитывала, по-детски слюнявя карандаш языком.

А мы сидели, не притрагиваясь к еде, думая каждый о своем, и мне казалось, что оба мы знаем, о чем думает другой. Да так оно, наверное, и было. Во всяком случае, когда он заговорил, он сказал как раз то, о чем и я думал.

О н. А ведь она давно кончилась.

Я. Ты о чем?

О н. Я говорю — война давно кончилась, двадцать лет отпраздновали, а вот мы сейчас сидим с тобой и все о ней говорим. Неужели это на всю жизнь?..

Похоже, что так, что от этого нам не уйти. Про себя я знал, почему у меня это так, на всю жизнь. И почему ему тоже никогда от этого не уйти — и это я знал.

Я. Понимаешь… Я — живой, а они остались там, в яме. А я живой. Это — раз. А еще потому, что бывает так, когда мне кажется, что и я с ними там, в яме. Ты не понимаешь?

Он помедлил, чертя что-то вилкой на столе.

О н. Мертвые сраму не имут…

Я. Да. Поэтому кто-то должен остаться в живых.

Он поднял на меня глаза.

О н. Чтобы — что?..

Он не сразу отвел глаза, посмотрел в сторону нашей девушки.

Уж она-то войну не застала, ее это не мучит, ни о чем не напоминает, для нее война и все такое где-то там, до нашей эры…

Она услышала, сказала, не отрываясь от своих дел:

О н а. У меня с войны папа не вернулся, с японской, он к маме проездом заезжал из Берлина туда… а я уже потом родилась.

Я сказал тихо, чтобы она не услышала:

Я. Тех забудем — эти не дадут.

О н. А у меня их трое, со всеми последствиями…

Я понял, что он хотел этим сказать.

Она тряхнула в сердцах стриженой головкой.

О н а. Такую бюрократию развели, их бы самих заставить с утра до ночи считать-пересчитывать!..

Он рассмеялся легко и открыто.

О н. Что это вы у нас какая строгая?

О н а. Я только на дурость злая, дураки меня очень злят. А вообще я просто до ужаса веселая. Разве ж иначе можно такую работу выдержать?!

О н. А что?

Она фыркнула, оттопырив нижнюю губу.

О н а. Сфера обслуживания!.. Тут не нервы, тут железные тросы нужны! У нас план знаете какой?! — соцобязательства!

О н. Переменили б работу.

О н а. А мне все равно нравится. Разный клиент, иногда очень смешные попадаются, я вообще смешное обожаю. Такие типы!.. Один раз ко мне знаете кто сел? В прошлом месяце?.. В общем, фамилия роли не играет, — очень знаменитая кинозвезда, нет фильма, чтоб без него. Я прямо ахнула, какой Он в жизни незаметненький, обыкновенненький, даже небритый был, честное слово! Мол, безразлично, что про него подумает кинозритель. А сам — такой популярный!.. Все съел, до крошки, даже вычистил хлебом тарелку!

О н. Интересно! А вы?

О н а. А я его на три рубля обсчитала. В первый раз в жизни, можно сказать. Взяла и обсчитала.

Я не понял ее.

Я. Зачем?

Она ужасно удивилась, даже как будто обиделась.

О н а. Что же тут непонятного? Он такой знаменитый, талантливый, сел ко мне, все подчистую скушал, я старалась, чтоб он не ждал, переругалась со всеми на кухне, а он даже не заметил, даже не увидел… Что я для него? Так, микромир. Ну, я и решила — ничего, обсчитаю — заметит как миленький!

Странная она была девушка, поди пойми, какая она на самом деле! И глаза у нее хоть и подведенные, а чистые.

Я. Ну а он-то?

Она поглядела на нас как-то недоуменно, будто заново огорчилась тому, что тогда произошло.

О н а. Нет, не заметил.

Он рассмеялся весело и громко, откинулся на спинку стула и долго не мог успокоиться. Она тоже рассмеялась, только чуть погодя.

Она хорошо смеялась — не по-нарочному и звонко, и зубы у нее были красивые, белые и крупные, но в глазах не сразу потухло недоумение.

Они смеялись и никак не могли остановиться.

О н. Ну а трешка-то?! С трешкой ты что сделала?

Она упрямо дернула головой.

О н а. А я ее к его фотокарточке прикнопила, на стенку, так и висят прикнопленные…

И опять они долго не могли унять смех.

Нет, не может  о н  так смеяться, глядеть на меня, и на нее, и на все такими голубыми глазами! Что ж, значит, я ошибся… Ну, а если нет, тогда это не у нее, у него — не нервы, а стальные тросы. Если это  о н.

О н. Ты садись, посиди с нами, у тебя же перерыв. Налить рюмочку?

Она отказалась, не удивившись.

О н а. Нет, что вы.

О н. Не пьешь еще, по малолетству?

Она не обиделась.

О н а. Просто я на работе, заметят — шум будет.

О н. Я тебе самую каплю налью, на донышко. Для бодрости.

Она так же просто, не роняя себя, согласилась, взяла с соседнего столика чистую рюмку, поставила ее на наш, присела на третий стул.

О н а. Немножко — уж ладно. Для возбуждения, а то вовсе усну.

Он разлил водку в рюмки, мне и себе — побольше, ей — совсем немного.

О н. За твою прикнопленную кинозвезду с трешкой.

Тогда я вдруг ей сказал:

Я. Нет. За твоего отца, ладно?

Она не сразу поняла, к чему это я, и удивилась.

А он понял, покосился на меня, но промолчал.

О н а. Спасибо.

Мы чокнулись и выпили. Он — залпом, жадно, я — стараясь не почувствовать теплую, резкую горечь водки, а как выпил — опять услышал, как неровно и судорожно колотится мое сердце. Она выпила, задохнулась, замахала руками и сразу же расхохоталась.

О н а. Нет, вы бы видели, как он подчистил тарелку и ничего не заметил, что я его накрыла, рассчитался и ушел себе, дурачок!..

Он тоже опять захохотал.

И я рассмеялся, глядя на них и на то, как весело они смеются, а «Бессмертный» опять принялся за свое:

«Через полчаса состоится морская прогулка по маршруту…»

Дождь барабанил по полотну над нашими головами. А мы смеялись.