Что было с тобой потом? После всего?

Он не ответил, махнул рукой.

Ладно, не так уж важно, что было с ним потом.

Что бы с ним ни было после, это не могло быть ни оправданием, ни объяснением тому, что было — до.

Ладно, тогда я тебе скажу, что было со мной… Ты был первым предателем в моей жизни, потом были и другие — и на войне, и после, — но ты был первый. Потом я опять воевал, ранения, госпитали, началась мирная жизнь, я работал, учился, опять работал, меня мотало из края в край, с одной дороги на другую… и не только потому, что все мы, дорожники, — кочевники, легкий на подъем народ, ни детей, ни дома… а почему — не думаю, чтоб ты понял… а хочу, чтоб понял. Может быть, потому — да я уже говорил это тебе! — что я живой, а они — там остались, и я за них за всех мотаюсь по России. Но это так — мистика, идеализм. А на самом деле вот что — я это только сейчас понял, как встретился с тобой, но — понял: я от твоего предательства оправиться не могу… Жив, невредим, работа есть, езжу на курорт, веселое кино люблю, водкой не брезгую, а от того, что ты тогда со мной сделал, — не могу. Хочу — не могу! Потому что, как это ни смешно, я так и не понял — как ты мог?! Не меня, черт побери, не обо мне речь! — как ты мог?!.. Откуда ты такой берешься, чтобы пугнули тебя и самое что ни на есть в тебе человеческое — в грязь, в муть, в пакость?! Теперь ты живешь тихо где-то рядом, ходишь по воскресеньям на лыжах, смотришь вокруг голубыми глазами, все забыл и поверил — все забыто, все прошло, чистый, без пятнышка… Не могу. Не думай, что мне нужно тебя непременно — под суд, под приговор, не в этом дело, тем более — давность времени какая, да и амнистия вам была, я слышал, и нет доказательств, ты прав — нет, там все доказательства, молчат, один я. Но я — есть. И ты это должен знать, для того мы и встретились, чтоб ты это знал. Что это на тебе и на всех таких — на всю жизнь. Чтобы ты это знал и чтоб помнил. Это не месть, нет, упаси боже, я совсем о другом тебе толкую. Хотя навряд ли ты это поймешь… Вот как я жил. Так вот…

Бог его знает, сколько прошло времени, прежде чем он спросил меня, негромко и даже спокойно:

О н. Чего тебе от меня надо?

Я. Нелегко тебе было молчать, а?

Он почти крикнул:

О н. Их-то хоть пожалей!.. Ты понимаешь, что это им-то — такое узнать об отце? Как же я детям мог сказать?!

Он заторопился, проглатывая слова и перескакивая с одного на другое, будто боялся, что ему не хватит времени все сказать:

Я тогда в расстреле не участвовал, ты же знаешь! — меня уже не было в лагере!.. По дороге я хотел бежать, но было нельзя, куда я пошел бы в этой форме, свои же убили бы, да и бежать было нельзя… Потом нас послали на фронт, под Ленинград, ненадолго, — блокаду прорвали, из нашей части уцелели немногие, и тогда нас — в лагеря… я в Маутхаузен попал, больше года, там такое было! — ты не поверишь, если тебе рассказать, как там было!.. Вернулся домой, сказал — попал в плен, всю войну сидел в лагере — я же действительно сидел! — вот даже номер наколот… Я хорошо работал, я делал все, что нужно… у меня грамоты, благодарности, жил, как все… Я все смыл, я даже забывать уже начал, ты вот что пойми!.. У меня сыновья!

Я. То-то и оно…

Он простонал.

О н. Что ты со мной делаешь!..

Я вытащил из кармана коробочку с валидолом и сунул таблетку в рот.

Он это заметил.

Что — сердце?..

Я. Черт те знает, с чего это оно… жара, что ли, да еще гроза…

…Вот мы и встретились, я узнал его и сказал ему все, что хотел и должен был сказать. Я не щадил его, и у него было три сына. И я не знал, что еще должен ему сказать и что сделать.

Тогда я его попросил:

Слушай, принеси-ка мне воды, а? Простой, из-под крана.

Он удивленно взглянул на меня, ничего не сказал, взял со стола пустой стакан, но ушел не сразу, будто не веря мне и не решаясь это сделать.

Он не мог не понимать, что я знаю, что он может уйти, с кухни наверняка был еще один выход на улицу, просто взять и уйти, уехать, потом ищи его, где я его найду? И если бы я даже хотел сейчас встать и догнать его, я бы уже не смог этого сделать.

Но он вернулся и принес воду в стакане. Он поставил стакан на стол и сел на прежнее место, напротив меня. Я не стал пить воду, а он вдруг усмехнулся.

Чему ты улыбаешься?

О н. Нет, это ты скажи мне — почему я не ушел?! Я же мог уйти, и ты никогда бы меня не нашел. Ты не знаешь, где я живу, ты даже фамилии моей никогда не знал. Вот ты скажи мне, почему я не ушел?..

Я промолчал — я догадывался, почему он не мог уйти. Он налил себе водки, выпил медленно, не закусил.

Я не знаю, про что ты сейчас думаешь, но похоже, что ты прав — есть еще один вариант, третий, да, есть… Нет, я не очень боялся, что кто-нибудь меня узнает и все вспомнит, — столько времени прошло! — не очень, хотя и это было, тот самый страх, о котором ты сказал… и того, что дети узнают и жена, и этого боялся, и это было. Но — не только. Молчать нелегко, вот что, твоя правда. Носить в себе, как ежа за пазухой… а бывало, так уж хотелось хоть кому-нибудь… выговориться, авось полегчает… Молчать — трудно, молчать всего труднее. Делать вид, что все хорошо, что ты как все, что все нормально… Еж за пазухой… Мне ведь тоже не оправиться, только по-другому, конечно… Как встал тогда, так и живу — на четвереньках…

Он мне сам подсказал то, что я еще должен был сделать, чтобы все довести до конца и ни в чем не уступить ни ему, ни себе, ни своей жалости к нему.

Подошла официантка.

О н а. Что ж это вы, так ничего и не скушали? Не обед, не ужин у вас получается. И от солнышка заслонились — дождь прошел давно, а вы и не заметили!

Она откинула мокрые шторы.

Дождь действительно уже кончился, от него и следа не осталось, небо было чистое, и море тоже опять гладкое, спокойное. Солнце снова шпарило мне в самый затылок. Но я уже знал, что должен сделать.

Я. Вот что, Галина Васильевна, нельзя ли попросить бумаги несколько листочков и чернил, пожалуйста.

О н а. Спрошу у дяди Володи, может, найдется. А вы ешьте, ешьте!

Ушла.

Он нас не слышал, наверное думал о чем-то своем.

О н. А вот этого ты уже не помнишь, ни к чему тебе это помнить, ничего это уже не могло изменить, — как я тебя спасти хотел, когда вас решили расстрелять… А?..

Я это хорошо помнил и даже сейчас вспоминал и боялся, что это помешает мне сделать то, что я должен был и что решил сделать.

Это было уже поздней весной сорок третьего года, после Сталинграда, когда фронт покатился обратно. Мы догадывались о том, что они собираются с нами сделать, но точно еще ничего не знали, просто пополз по лагерю такой слух.

После последней моей встречи с ним — тогда, в каптерке, — прошло почти четыре месяца, и я ничего о нем не знал и не слышал.

Мы строили оборонительные укрепления на этом, правом берегу, к вечеру от реки наплыл густой туман, и уже в десяти шагах ничего не было видно, так что я и не заметил, как он появился рядом.

О н. Погоди, это я.

И добавил, погодя:

Лагерь ликвидируется.

Я остановился.

Я. Ну?..

О н. Вас никуда не вывезут. Сначала хотели в какой-то другой лагерь, даже транспорт заказали, потом отменили.

Я. Та-ак… А зачем ты ко мне с этим пришел?

О н. Все-таки…

Я. Что толку-то?

На боку теперь у него была кобура не пустая.

Я кивнул на нее.

Уже пострелять довелось? В своих?

Он отвернулся от меня.

О н. Ни своих, ни чужих… все чужие…

Я было пошел.

Погоди! Я тебе вот что предложить хочу. Подай заявление. Даю слово — по дороге отпущу. Ну, сделаешь побег, уйдешь, мне ничего не будет, мало ли что может по дороге случиться? Я потому и попросился, чтоб меня, а не другого послали сюда. Я тебе даю слово, можешь поверить.

Я ему поверил.

Я. Хорошо. Только надо предупредить в лагере.

О н. Ты — рехнулся?! Ты понимаешь, что говоришь?!

Я. Теперь-то я все равно нашим скажу, раз узнал. Ты что, сомневался?

Он ужасно забеспокоился.

О н. Я к тебе как друг пришел! Ты представляешь, что мне будет, если узнают, что это я предупредил?!

Я даже рассмеялся, так смешно мне это показалось.

Я. Ну, о тебе — не моя забота, на это не рассчитывай.

О н. Пойдешь со мной?

Я. Пойду с тобой, не пойду, а сказать — скажу, о чем еще толковать-то?

Он на секунду задумался.

О н. Нет, нельзя. Они сразу поймут, кто предупредил. Если я увезу тебя отсюда, они узнают, что это я сюда приезжал, — Надо же будет документы на тебя оформлять. Пока они не знают, что это я, я еще не докладывался. Я могу уехать и не доложиться, если без тебя. Уеду, скажу — никто заявлений не написал, отказались, меня проверять не будут, не до этого. А узнают кто — военно-полевой суд… Так что выбирай.

Меньше всего мне хотелось умирать, да еще теперь, после Сталинграда, когда все так повернулось! — но уйти, не предупредив, я не мог. Если я это сделаю, уйду с ним, никому ничего не сказав, — я с ним сравняюсь.

Я. Не пойдет. Ты иди, тебе бояться нечего, я не скажу. Так, сорока на хвосте принесла. Иди.

О н. Подумай! — это твоя последняя возможность!

Я. Это-то ясно… Что поделаешь? — выше себя не прыгнешь. Давай иди. Я не скажу про тебя, не бойся. Да… уж теперь-то мы с тобой, пожалуй, наверняка не увидимся… да и стоишь ты сейчас поближе, чем в тот раз…

Но я не плюнул, а только посмотрел ему в лицо. Он побелел, поднял руку, будто я собирался его ударить.

О н. Ты просто дурак! Дурак! Ну и помирай себе, и никто про твое геройство не узнает, а червям все равно, кого жевать — героя, не героя! Фанатик чертов! Сволочь! Червям закуска!..

Я. А от тебя и червей стошнит, ей-богу…

Больше я его не видел.

То, что я узнал от него, ничего уже не могло изменить — слишком поздно, да и не было у нас ни оружия, ни организации, ни плана. Утром нас стали увозить на грузовиках человек по сорок за раз и расстреливали за лесом, в балке.

Меня взяли только через день, к вечеру, и расстреляли там же, в балке. В меня попало две пули — одна в голову по касательной, кость не пробило, только контузило, вторая застряла в ребрах. Я упал головой вперед, а на меня попадали другие. Очнулся я ночью, поближе к утру, от холода, наверное. Нас в тот день не засыпали землей — каждая новая партия, перед тем как ее расстреливали, засыпала тех, кто был убит до нее, а в этот день больше никого не привезли, — было уже поздно, — значит, нас должны были засыпать утром, не раньше. Я выбрался из балки, дополз до леса, он начинался совсем рядом, а там, держась за стволы, ушел дальше. К вечеру я дошел до деревни, меня там выходили, и там я дождался наших. Когда я уходил, пошел дождь, так что след мой размыло.