Меншиков махнул рукой.
М е н ш и к о в. До чего ты договорился с монтажниками?
Г а в р и л о в. Конец ноября.
М е н ш и к о в. Январь.
Г а в р и л о в. Хорошо. Декабрь.
М е н ш и к о в. Конец года? План, премии, рапорт?
Гаврилов вздохнул.
Кому это надо?
Г а в р и л о в. Так уж заведено.
М е н ш и к о в. Пятнадцатое января.
Г а в р и л о в. Прекрасно. Двадцать девятое декабря.
Меншиков рассмеялся.
Вот я тебя и развеселил.
М е н ш и к о в. Когда Гордин едет в Стокгольм?
Г а в р и л о в (помедлил). Я не послал на него бумаги.
М е н ш и к о в. Почему?
Г а в р и л о в. Наверху его не знают. То есть знают о нем совсем другое — ни степени, ни ученого звания, прошлое… не утвердят. Подумай о нем — еще один удар…
М е н ш и к о в. Я сам пойду!
Г а в р и л о в. Пусть едет Щербаков.
М е н ш и к о в. Почему — Щербаков?
Г а в р и л о в. Молодой, деловой, докторскую на этом же материале делает. К тому же… носится со своим вариантом эксперимента, у всех на зубах навяз. Уж очень он у тебя колючий, на всех рычит. (И погодя добавил.) Тебе же спокойнее.
М е н ш и к о в. Ох, как ты меня оберегаешь!.. Чуток ты, чуток!..
Г а в р и л о в. Он рычит, ты рычишь… не институт, а — «во дворе злая собака»… Ладно, еще вернемся к этому. Что Надя?
Меншиков не ответил.
Слушай… я никогда в это не лез, но… отпусти Лосеву в лабораторию к Степакову…
Меншиков не повернулся к нему.
М е н ш и к о в. До свидания.
Г а в р и л о в. Ну-ну…
Его уже нет рядом.
М е н ш и к о в. Срок — уступил, Марка — уступил… Щербакова… кто следующий?.. Чертов снег! — едешь как в молоке…
З а т е м н е н и е с л е в а.
С п р а в а.
Р о д и м ц е в (администратору). В полста восьмом, как актировали меня, знаешь, я какую сумму на материк привез?! А где они? — ищи-свищи… Я не жалуюсь — и пенсия, и зарплата, и командировочные, а все же — пожиже, чем у них, гроссмейстеров…
А д м и н и с т р а т о р. И мне скоро срок подходит, а стажа уже — с хвостиком. Я планирую — на юг куда-нибудь, в маленький городок, — палисадник, полдесятка плодовых деревьев — яблоня, вишня, персик… персиковый цвет, знаете, белый с розовым, я более всего… На картинках, правда, до сих пор только видел, не пришлось в натуре, но представляю предельно, как живой…
Р о д и м ц е в. Нет, брат, мне хоть и полста девятый пошел — я не гнусь!.. Рано еще. На! (Поставил руку локтем на стол.) Попробуй опрокинь! Нет, ты попробуй, попробуй!
А д м и н и с т р а т о р. Я — на работе.
М у с я (Галочке). Или вот они, наши, из НИИ. Придумывают, изобретают, тоже бьются — большие достижения, чудеса просто, я понимаю. А мне-то что? То есть не в том смысле, что мне дела нет, — я тут который год в науке, можно сказать, дом родной! — но я так располагаю: достижения, развитие, техника, они для чего? Они для того, чтоб тебе, какой ты ни на есть незаметный и скромный по своим потребностям, чтоб и тебе полегчало, веселее стало, бодрее. Каждому. Иначе все это — до формальной лампочки, извините за выражение.
Г а л о ч к а. Видите ли, Муся… как бы это понятней… в том, что вы говорите, есть, конечно, зерно, есть какая-то правда, несомненно… но… Ага, вот как! — видите ли, есть как бы две правды — одна большая, всеобщая, так сказать, правда времени, и есть маленькая правда, ежедневная, сугубо единичная, если можно так выразиться. Так вот…
М у с я (перебила ее). Так что же — большая за счет маленькой должна процветать?.. По мне, так не то чтобы две, одной и той — не густо… Ладно, мне кассу сдавать, может, еще инкассатор подскочит. (Встала, пошла к себе за стойку.)
А д м и н и с т р а т о р (Родимцеву). У меня такая работа — с людьми. Я с самой войны, как демобилизовался, в гостиницах сотрудничаю, передо мной, вполне возможно, полмиллиона граждан прошло, и я каждому в паспорт заглядывал. И скажу со всей ответственностью — они разные, под одну гребенку не острижешь.
Р о д и м ц е в (усмехнулся). Еще как острижешь!.. Я ведь тоже с людьми работал, в других условиях, само собой, но уж передо мной-то они — как голенькие были, как на ладошке. И скажу тебе так — человек, он как глина, из него и памятник на вечную память можно, и саман, и пол в хате мазать с навозом пополам, — на все годится.
А д м и н и с т р а т о р. Не-ет… тут уж я никак не могу контактировать! Народ ох как изменился! Теперь ты ему сперва тихо докажи и — чтоб без вранья, а уж потом спрашивай с него. Очень он изменился к твердости.
Р о д и м ц е в. Как надо, так и изменяется. У нас хозяйство плановое. Главное — порядок. Налить еще?.. И тебе, дорогой товарищ, велят сюда — пойдешь сюда, велят туда… Пить будешь?
А д м и н и с т р а т о р (твердо). Никогда. Вы извините, мне нужно еще… (Встал, пошел к Мусе.)
Р о д и м ц е в (Мусе). Еще двести, девушка! (Администратору, вслед.) Обижаться не на что — порядок для всех один, не отрывайся, не выкобенивайся!..
А д м и н и с т р а т о р (Мусе). Мусенька…
М у с я (выжидательно). Ну?!
А д м и н и с т р а т о р. Нет, не буду… (Пошел за свою конторку.)
З а т е м н е н и е с п р а в а.
С л е в а.
Мимо проносились зыбкими желтками фары встречных машин.
М е н ш и к о в. Полдороги позади… ну и метет!..
Рядом с ним — ж е н а.
М е н ш и к о в а. Зачем ты отпустил шофера?! В такую погоду — сам!..
Меншиков не ответил.
Сколько лет, как мы уже молчим и молчим друг с другом?.. Четыре, пять?.. Нет, я не требую объяснений, не волнуйся.
М е н ш и к о в. Я могу тебе все сказать, Надя.
М е н ш и к о в а. Не надо. Слава богу, я знаю не все. И того достаточно. (Пауза.)
М е н ш и к о в. Что же нам делать, Надя?!
М е н ш и к о в а. Ты ждешь от меня совета?!
И опять молчали.
М е н ш и к о в. Мы давно уже просто друзья, верные, мудрые друзья, уж так-то все друг о друге знаем…
М е н ш и к о в а. Скучно, конечно. Двадцать три года все-таки.
М е н ш и к о в. Полжизни, да…
М е н ш и к о в а. Ты ведь все равно думаешь о второй половине, предстоящей… Все было бы, Коля, просто, если б я не любила тебя. Пустяк, конечно, безделица, не будем тратиться на пустяки… Каких-нибудь двадцать три года, подумаешь!..
М е н ш и к о в. Тебе худо, я знаю. Прости.
М е н ш и к о в а. Тебе тоже невесело — ты это хотел сказать? Конечно. Знаешь отчего? — тебе нужно, чтобы я тебя поняла, пожалела, приняла за тебя решение. Чтобы — не ты, а — я. Чтобы ты потом мог думать — не я, мы оба, обоюдно. И — никаких угрызений. Это — ты!..
М е н ш и к о в. Похоже…
М е н ш и к о в а. Еще бы! — кто тебя знает лучше!.. Ты — это ты. У тебя твоя наука. И больше — ничего. Ни я, ни дети, если б они у нас были, ни она даже… извини. Наука, работа, письменный стол. Он — твое брачное ложе. Я ведь тоже была тебе только любовницей, женой — наука. И ничего другого тебе на самом деле не нужно, никого. Покой, равновесие, тишина. (Замолчала надолго.) Что ж… я готова… На оставшуюся половину. Мы так и живем всю жизнь… Не твоя вина — моя беда. Ты такой породы — талант на тебе как броня. Иначе нельзя, наверное. Моя роль маленькая — быть броней для твоей брони. Оберегать, утешать, защищать. Я привыкла. И ты — тоже. По-другому ты уже не сможешь, ты это знаешь. Иначе ты давно бы ушел, поверь. Хотя… ты и тут не свободен в выборе — ты так дорожишь своей свободой, что давно уже связал себя ею по рукам и ногам. Но ты можешь хоть раз попробовать… Но — сам. Сам.
М е н ш и к о в. Только не торопи меня! Начать все с красной строки…
Навстречу — фары машины.
Что же он свет не переключает, лихач! И так будто в сметане ползешь!.. И все-таки ты должна мне помочь, Надя…
Но ее уже нет рядом.
(Усмехнулся.) Бред какой-то!.. Черт те что в голову лезет!.. Кто тебе поможет, старый, если ты и сам — как мышь в сметане!..
З а т е м н е н и е с л е в а.
С п р а в а.
Муся включила репродуктор над стойкой: Русланова поет «Калитку».
Г а л о ч к а. Как поет!.. Слушаешь и вдруг понимаешь, какие мы, в сущности, русские… безвозвратно…
Долго слушали песню.
М у с я. Я люблю грустные, я — деревенская… Нынешние-то популярные и непонятно про что, для чего… «Речка движется и не движется» — что мне-то в том?! Песня про жизнь должна быть, про долю, чтоб будто лично про тебя…
Г а л о ч к а (привычным тоном). Видите ли… новое содержание, новые формы — ищем… Но и традиции, конечно, народные, мелодические…
Песня.
Потом, погодя, из гавриловского номера вышли, не отойдя еще от делового своего разговора, Г а в р и л о в, Г о р д и н, Щ е р б а к о в и К р ю к о в.
Г а в р и л о в. Не кажется ли вам, что этот разговор малоуместен накануне эксперимента, за каких-нибудь десять часов до…
Щ е р б а к о в. Нет, не кажется.
Г о р д и н. Не надо, товарищи, зачем же…
К р ю к о в (тихо, Щербакову). Брось! — приедет Никник…
Щ е р б а к о в (громко). Опять Никник?! Великий, единый, неделимый!.. Все решит, все поставит на место!
Г а в р и л о в (спокойно). Хорошо. Пойду навстречу вашему свободомыслию. Я освобождаю вас от участия в завтрашнем испытании установки.
Г о р д и н. Сергей!..
Щ е р б а к о в. Отлично. Как раз денек завтра будет тихий, похожу на лыжах. Кстати, сколько там градусов снаружи? (Направился к входной двери; на ходу — Гаврилову.) Считайте, что я просил вас перевести меня в лабораторию профессора Степакова. (Ушел на улицу.)
Хлопнула дверь.
Г а в р и л о в. Прекрасно. Еще неизвестно, захочет ли Степаков…
К р ю к о в. Как же, Сергей Антонович?! — без Никника…
Г о р д и н. Сергей, надо бы не без него…
Г а в р и л о в. С Николаем Николаевичем, поверьте, общий язык мы найдем. (О Щербакове.) Ратоборец!.. — до опыта одна ночь, мы все должны быть спокойны, собранны перед лицом…
К р ю к о в (почти машинально). Общего врага…
Г а в р и л о в. А вы, Ростислав Иванович, недалеко ушли от Щербакова!..
К р ю к о в. Хотя мне и очень далеко до него… Кстати, кто же в таком случае завтра будет дублировать шефа?..
Г о р д и н (прислушиваясь к песне). Вы бы лучше послушали — какая песня!..
Г а в р и л о в. У директоров своя музыка — план и неприятности!.. Не до гармонии. (Пошел к телефону, набрал номер.) Квартира Меншиковых? Дуся? Дуся, попросите Надежду Владимировну. Я подожду.
Песня.
З а т е м н е н и е с п р а в а.
С л е в а.
В лучах фар метался снег, казалось, он падает не сверху, а бешено несется навстречу.
М е н ш и к о в. Засел в голове, как гвоздь!.. Надоел, набил оскомину, хронический насморк какой-то… Ну и дорожка! — застрянешь, занесет, никто и не откопает!.. И фамилия какая-то щербатая, ехидная, строит рожи, — Щербаков…