А н н е н к о в. Да, Надя?
М е н ш и к о в а (об остальных). Только пусть они уйдут.
Г а л о ч к а. Да, конечно!.. (Пошла к лестнице.)
К р ю к о в (Анненкову). Как он?..
Анненков махнул рукой — потом, потом.
Галочка и Крюков ушли наверх.
А н н е н к о в. Возьми себя в руки, Надя.
М е н ш и к о в а а. Да. Они ушли?
Анненков оглянулся, увидел Родимцева.
А н н е н к о в (Родимцеву). У вас кровь брали?
Р о д и м ц е в (даже головы не повернул). Я — посторонний.
А н н е н к о в (сдержался). Ему нужна кровь. Определенная группа. Я прошу вас.
Р о д и м ц е в. Своих хватает, гроссмейстеро́в.
А н н е н к о в. Вы кто такой?!
Р о д и м ц е в. Сам по себе.
А н н е н к о в (почти крикнул). Вы кто такой?!
Р о д и м ц е в (угрожающе). По званию?
А н н е н к о в (властно). Я генерал-лейтенант медицинской службы. Встать!
Р о д и м ц е в (вскочил на ноги). Слушаюсь!
А н н е н к о в. Пошел наверх. Быстро!
Р о д и м ц е в. Есть! (Побежал вверх по лестнице; про себя.) Званий понахватали…
А н н е н к о в (отдышавшись). Надя… ты сильная, мужественная женщина…
М е н ш и к о в а (не сразу). Не хочу. Не говори.
А н н е н к о в. Ты меня не поняла. Я прошу, чтобы ты была постоянно при нем. Здесь, его нельзя пока перевозить. Сможешь?
М е н ш и к о в а (осторожно). Ты — надеешься?..
А н н е н к о в. Если ты мне поможешь.
М е н ш и к о в а. Что я могу?!
А н н е н к о в. Больше, чем думаешь.
М е н ш и к о в а (не сразу). Здесь — она…
А н н е н к о в. И в этом смысле — тоже. Думай о нем, не о себе. И если, придя в сознание, он…
Пауза.
М е н ш и к о в а (встала). Я пойду к нему.
А н н е н к о в. Иди.
М е н ш и к о в а. Паша… мне незачем будет жить, если…
А н н е н к о в. Ты думаешь о себе, Надя.
Она ушла наверх.
(Про себя.) Кофе бы… (Тоже ушел наверх.)
З а т е м н е н и е с п р а в а.
С л е в а.
Щ е р б а к о в стоял рядом с креслом М е н ш и к о в а. Долго молчали.
Щ е р б а к о в. Завтра — эксперимент…
М е н ш и к о в (удивился). И это — все?! Все, что ты чувствуешь после того, как…
Щербаков покачал головой.
Щ е р б а к о в. Просто мне страшно без вас.
Меншиков задумался.
М е н ш и к о в. Ты был против этого эксперимента, против моего графика… Завтра ты сможешь праздновать победу, а?..
Щ е р б а к о в (усмехнулся). Теперь я лишен этой возможности.
М е н ш и к о в. Я понимаю. Пожалуй. (Помолчал.) Изо всех моих учеников — извини, что я так тебя называю, так уж принято… — ты был самый смелый, независимый… а ведь мы любим своих учеников лишь пока они — наше подобие, повторение… Ты рано захотел стать самим собой, раньше других, я подумал — ну вот, еще один ушел, предал… Так бывает…
Щ е р б а к о в. Пока были вы… то есть пока…
М е н ш и к о в. Не ищи слов, говори.
Щ е р б а к о в. Очень трудно так сразу… все эти годы с вами я был не просто Щербаков, не просто самим собой, а — ваш сотрудник, ваш ученик, помощник… смотрел вашими глазами, исповедовал ваши идеи… Некое производное — Щербаков плюс еще что-то… плюс Меншиков, плюс ваша слава, авторитет, уверенность. Плюс… а может быть — минус? Минус — я сам, моя личная ответственность, риск? Никник прикроет, вывезет, за ним ничего не страшно!.. А теперь… каждый сам за себя, теперь я стою только то, что стою, никаких плюсов, никаких минусов. Не на кого пенять, не за кого прятаться! Самостоятельность, свобода… а что с ними делать? Этому-то вы меня не научили…
Меншиков отозвался не сразу.
М е н ш и к о в. Вовремя уйти… Жизнь — лестница, чем дальше от учителя — тем выше, ближе к ускользающей истине… зеркало только отражает, ничего нового в нем не увидишь. Ты — лучший, ты и должен был первый это сделать. Все правильно.
Щ е р б а к о в. Да. Но вы — мой учитель, и все во мне — от вас.
М е н ш и к о в (поднял на него глаза и — не то спрашивая, не то утверждая). Ты и ее любишь…
Щербакова — не было уже.
Нет, это — не завещают… Это — мое, со мной…
З а т е м н е н и е с л е в а.
С п р а в а.
Г а в р и л о в и Г о р д и н молча ходили взад и вперед по вестибюлю.
Г а в р и л о в. Какая нелепица!..
Пауза.
Гордин подошел к телефону.
Г о р д и н. Домой позвонить, как там Андрюша… (Поднял трубку, вспомнил.) О черт! Ночь же!.. (Посмотрел на часы.) Пяти нет, все спят… (Положил трубку.) Мы не должны терять надежды.
Г а в р и л о в. Я не о том!.. Я о завтрашнем утре думаю…
Г о р д и н. Да, да…
Г а в р и л о в. К девяти приедут из президиума академии, из Госкомитета… назвали всех!.. Краснов звонил… и еще этот Петр Севастьянович, старая галоша…
Г о р д и н. Сергей! — звонили, приедут, уедут!.. Я — о самом эксперименте, о Колиной идее…
Г а в р и л о в. Какой эксперимент?! — о чем ты говоришь!..
Г о р д и н. Он всю жизнь с ней носился.
Г а в р и л о в. Ну и что?
Г о р д и н. Для тебя это ничего не значит?
Г а в р и л о в. Значит. Значит! Именно поэтому я не хочу рисковать. А если — неудача? Без него? Если — пшик? Все — в трубу?! Идея, Николай, лаборатория, институт?!
Г о р д и н (тихо). То есть — ты…
Г а в р и л о в (в сердцах). Все бы тебе свести к одному побуждению, одному знаменателю!
Г о р д и н. Нет, конечно. (Пауза.) Сережа… ты знаешь, как я к тебе отношусь, — столько лет все-таки… Я знаю, как непросто тебе было взять меня в твой НИИ, когда я вернулся, прописать, добиться квартиры…
Г а в р и л о в. Не будем об этом.
Г о р д и н. Как ты рисковал, пытаясь помочь мне, выгородить тогда…
Г а в р и л о в (удивился). Выгородить?!
Г о р д и н. Ты мне об этом даже не говорил, Николай рассказал.
Г а в р и л о в (в замешательстве). Николай?!
Г о р д и н. Тогда это требовало мужества, я понимаю. Ну вот…
Г а в р и л о в. Не будем, Марк!..
Г о р д и н. Но тем более я должен тебе сказать!.. Ты чрезвычайно переменился, Сергей! Когда я вернулся, если бы я не знал, что это — ты, я бы не узнал тебя! Извини…
Г а в р и л о в (негромко). Говори, говори…
Г о р д и н. Я же помню, каким ты раньше был! — не похожий на других, свежий, хваткий, из нашей тройки ты выделялся даже больше, чем Николай…
Г а в р и л о в (почти требовательно). Говори, говори!
Г о р д и н. Ты носился с неожиданными идеями и лучше всех нас умел добиваться своего… поставить все на твердую почву, уломать всех вокруг…
Г а в р и л о в (нетерпеливо). Ну?!
Г о р д и н (мягко). Знаешь… будто тебя обстругали… все заусенцы, острые углы, колючки… будто прошлись по тебе рубанком, и ты стал гладкий и для всех удобный… похожий на других и непохожий на себя, того…
Г а в р и л о в. Ну? Дальше?!
Г о р д и н. Как? Зачем это с тобой произошло?! Кому это было нужно?!
Пауза.
Г а в р и л о в. Ты ждешь ответа?.. Нет, отчего же?!
Они стояли друг против друга посредине вестибюля.
Пожалуйста. Ты думаешь — я обиделся, оскорбился, буду отнекиваться?.. Да, обстругали, обтесали… Как? Зачем? — попробуем проследить. Объективно и нелицеприятно. Как… (Он снова зашагал по вестибюлю.) Как и зачем… Впрочем, ты сам же на все и ответил. «Лучше всех умел добиваться» — это про меня, да. И не только для себя — и для вас, для тебя и Коли, — постановки ваших опытов, денег на них, включения в планы… а ведь ни ты, ни он не хотели этим заниматься знаешь почему? — потому что за это надо расплачиваться. Уступками, компромиссами, мелкими и незаметными самому себе низостями… и я это делал… незаметно, понемногу, полегоньку, да, но — необратимо. Не-об-ра-ти-мо!.. Ты никогда не думал о том, что для того, чтобы помочь одному, надо отказать в помощи другому? Что для того, чтобы снова взять в институт Гордина, я должен был отказать пятерым другим таким же? Это не оправдание — объяснение… Ступенька за ступенькой… и на каждой ступеньке — жалкие следы самоотречения… и вот я уже не столько ученый, сколько деятель от науки… отказ от друга, чтобы поддержать другого друга, — двоих не под силу… от упрямства и недвусмысленности, которые можно также назвать принципами… Знаешь, какой я стал? — управляемый. Удобоуправляемый, — чтобы управлять другими, требуется, чтобы и тобой было кому-то иному удобно и легко управлять, — цепная реакция, прямая, протянутая в бесконечность… И вот уже нет свободы, остается только выбирать — что тебе нужнее всего в данную минуту… и самозабвенно оберегаешь себя, потому что нечего уже оберегать в себе… понемножку, полегоньку… Извини, что так длинно… у меня тоже сегодня — день исповеди… судный день… (Остановился, вытер пот со лба.) И так далее, и тому подобное… Может быть, хватит?
Звонок телефона.
(Поднял трубку; по телефону.) Да. Это я. Слушаю, слушаю… Слушаю, Петр Севастьянович. Состояние прежнее… нет, не приходил в сознание… Анненков надежды не теряет. Мы — тем паче… Ждем консилиум, скоро будут здесь.. О завтрашнем эксперименте?.. (Взглянул на Гордина.) Я понимаю. (Повторяет для Гордина то, что говорят ему по телефону.) Отменяется ли приезд товарищей из руководства?.. Отменяем ли эксперимент?.. Наше твердое, обоснованное решение? Я понимаю, понимаю… Если позволите, Петр Севастьянович, я вам позвоню через полчаса. Через полчаса, не больше. Да. Окончательное наше решение. (Положил трубку. Пауза.) Марк… позови-ка сюда всех наших — что-то голова у меня… и сердце… Пожалуйста.
Гордин пошел наверх.
(Достал из кармана валидол, положил таблетку под язык.) Выговорился… непозволительная роскошь!.. Ну и ночь нынче!.. «В двенадцать часов по ночам из гроба встает барабанщик…»
З а т е м н е н и е с п р а в а.
С л е в а.
М е н ш и к о в и Р о д и м ц е в.
М е н ш и к о в (с интересом разглядывал Родимцева). А вам я — зачем?
Р о д и м ц е в. Любопытно.
М е н ш и к о в. Что же мы с вами станем делать?
Р о д и м ц е в. Так, побеседуем разве что. Только вот — о чем?
М е н ш и к о в. Действительно… О судьбах человечества, например, о будущем мира, а?
Р о д и м ц е в (спокойно). А что ему сделается?
М е н ш и к о в. Не скажите. Ядерная война хотя бы.
Р о д и м ц е в. Я невоеннообязанный уже.
М е н ш и к о в. Бомба может этого и не знать.
Р о д и м ц е в. У меня — брат в Житомире. Житомир бомбить не будут, себе дороже. А думать — на это правительство есть. Война, мир… до полного коммунизма мне все одно не дотянуть, полста девятый как-никак распечатал… Так что… Я газеты читаю, нахожусь в курсе. Хорошему человеку и сейчас хорошо.
М е н ш и к о в. Он вроде вас, хороший-то?
Р о д и м ц е в. Прибедняться не буду. А что? — долг исполнял, взысканий не имел, до пенсии дожил. Чего еще? (Задумался.) Вот только тесновато на земле становится, толкучка. Перенаселение. А все оттого, что отдельные квартиры стали давать кому придется, вот и размножаются. Ничего, на мой век места хватит. (Взглянул с сочувствием на Меншикова.) Твоего-то, пожалуй, что и недолго осталось, а?