Пауза.
М е н ш и к о в. Хоть один — довольный собой…
Р о д и м ц е в. А как же?! Сон у меня цельный, без зазоров. Сознание чистое, жалеть не имею о чем. Было как было, будет — как будет. Рассуждать да спрашивать ваш брат больно стал, всякие рамки позабыли! Лично я порядок уважаю. Это во мне крепко сидит, не выбьешь. Распустить — скоро, собрать — труднее. (Дружески.) Ничего, авось доктора тебя вытащат, еще успеешь проникнуться… Порядок — основа основ. Порядок, план, проверка исполнения.
М е н ш и к о в. Слушай! — может быть, ты — просто мой бред?! Тебя нет на самом деле, нет, не может быть?!
Р о д и м ц е в (снисходительно улыбнулся). Есть я, есть, не бойся. Живой, здоровый, на своем месте. Это ты вот… Ладно, тебе долго разговаривать нельзя. Давай вылечивайся, а там видно будет…
З а т е м н е н и е с л е в а.
С п р а в а.
В вестибюле — Г а в р и л о в, Г о р д и н, Щ е р б а к о в, К р ю к о в, Л о с е в а.
Г а в р и л о в. Я бы мог, конечно, и сам… Но в этом случае решать надо единодушно.
Щ е р б а к о в (считает присутствующих). Два, три, четыре, пять… на каждого — по одной пятой ответственности.
Г о р д и н (ему). Борис Леонтьевич!..
Г а в р и л о в (спокойно). Да. Именно. Ну-с… я думаю, мы начнем снизу… чтоб никому ничего не навязывать. (Лосевой.) Ирина Александровна, вы?
Лосева будто и не слышала вопроса.
Хорошо. Ростислав Иванович?
К р ю к о в (без энтузиазма). Я, естественно… Право, не знаю!.. Без Николая Николаевича… мы ведь можем поставить под угрозу…
Щ е р б а к о в (ему). Ты даже самостоятельно колебаться не в состоянии!..
К р ю к о в (взорвался). Почему меня первого спрашивают?!
Г а в р и л о в (Щербакову). Борис Леонтьевич?
Щ е р б а к о в. Вы знаете.
Г а в р и л о в. Так. (Гордину.) Марк Львович?
Г о р д и н. Я — тоже.
Г а в р и л о в. Так…
Г о р д и н (твердо). Он жив, Николай Николаевич. Он не отменял опыта. И потом, я думаю, мы справимся.
Г а в р и л о в. Ну-ну…
Щ е р б а к о в (Гаврилову). А ваша точка зрения?
Г а в р и л о в. Что ж… если вы и Марк Львович…
К р ю к о в. Пожалуй, и я… в конце концов, действительно! — Борис, Марк Львович…
Г а в р и л о в. Тем более. Что ж…
Щ е р б а к о в (ему, упрямо). Лично ваша?!
Г а в р и л о в (ему, усмехнувшись). Экий вы настырный…
Щ е р б а к о в. Хорошо, я помогу вам.
Г а в р и л о в (удивился). В каком смысле?..
Щ е р б а к о в. Если успех, — значит, лаборатория и институт, вами руководимый, достаточно сильны, чтобы и без Меншикова справиться. Вы — на коне. Неудача — что ж, все поймут и согласятся — без Меншикова, руководителя лаборатории… В конце концов, его же вина — не сумел воспитать достаточно самостоятельных сотрудников. Вы — на коне же. (Усмехнулся.) Рискует только Никник…
Г а в р и л о в (ему, спокойно). Экий вы… беспощадный! (Пауза.) Ну-с… Еще один вопрос. Кто, в отсутствие профессора Меншикова, будет руководить опытом?
Пауза.
Г о р д и н. Я думаю — Борис Леонтьевич. Он и должен был дублировать Николая Николаевича.
К р ю к о в. Верно!
Г а в р и л о в (Щербакову). Ну-с?..
Щ е р б а к о в (не сразу). Это разумно. (Подчеркнуто.) Я буду дублировать Николая Николаевича.
Г а в р и л о в (в раздумье). Ну-ну… ну-ну… (Потом подошел к телефону, набрал номер.)
Все ждали.
(По телефону.) Петр Севастьянович? Не разбудил?.. Нет, еще не приехали, ждем с минуты на минуту… В том же состоянии, увы. Ждем!.. — что еще нам остается?! Теперь о… Да, приняли. Обдумали, взвесили… Нет, не отменяем. В назначенное время, по плану, как было утверждено. Это наш долг перед Николаем Николаевичем… Притом — не будем преувеличивать — и для нас с вами, и для прочих товарищей риск относителен, не обессудьте за прямоту: успех, — значит, и без Меншикова справились, неудача — что ж, без него этого и следовало ожидать… Шучу, конечно… На ком вся ответственность?.. (Оглянулся на остальных, усмехнулся.) На мне, конечно, на ком же еще?.. Вся полнота, да… Значит, до утра… в девять начинаем… (Положил трубку.) Ну-ну…
Щ е р б а к о в (ему). Вот еще что… Я прошу разрешения вести опыт по другому графику, я уже говорил вам…
Г а в р и л о в. Ну, знаете ли!..
Щ е р б а к о в. Я тоже беру всю ответственность!..
Г а в р и л о в (жестко). Берете?.. А кто вам ее вручит?.. До этого вам, извините, еще весьма и весьма…
Щ е р б а к о в. Я ручаюсь…
Г а в р и л о в (резко). А не потому ли вы так ратовали за эксперимент Меншикова, чтобы самому…
Лосева остановила готового вспылить Щербакова.
Л о с е в а (неожиданно твердо). Нет. Это его опыт. Никто не вправе!.. (Закрыла лицо руками.)
Пауза.
Щ е р б а к о в. Это справедливо. Я не подумал, извините. (Лосевой.) Извини меня… (Гаврилову.) Конечно.
Г а в р и л о в. Ну-ну… (Лосевой.) Ирина Александровна… я понимаю — такое несчастье, бессонная ночь… вы можете быть свободной от опыта. (Щербакову.) Это возможно?
Щ е р б а к о в (не дал Лосевой ответить; Гаврилову). Нет. Все обязанности распределены, на ней — питание. (Лосевой.) Ирина, ты ведь сможешь, верно!..
К р ю к о в (Щербакову). Ты что, Борис?!
Л о с е в а (Щербакову). Спасибо, Боря… но я не уйду отсюда.
Щ е р б а к о в (мягко). Тебе будет лучше, если…
Л о с е в а. Я не хочу, чтоб мне было лучше… (Ушла в кафе, села за столик.)
Щ е р б а к о в (Гаврилову). Тогда нам понадобится ваша помощь. Марк Львович вам объяснит, что должна была делать Лосева. А утром, на установке, я вам все покажу. Это не очень сложно.
Г а в р и л о в (усмехнулся). Я понимаю. Можете на меня рассчитывать. (Гордину.) Только я хочу раньше узнать у Павла…
Г о р д и н. Да, пойдем.
Гордин и Гаврилов ушли наверх.
Пауза.
К р ю к о в (Щербакову). Что мне с собой делать, Боря?!
Щ е р б а к о в (жестко). Ты и на одних угрызениях совести далеко пойдешь. (Подошел к Лосевой; не сразу.) Ты держишься молодцом.
Л о с е в а (упрямо). У него очень крепкое здоровье…
Щ е р б а к о в. Да.
Л о с е в а. Ты не веришь!..
Щ е р б а к о в. Верю.
Л о с е в а. Неправда! Не веришь! Ты ревнуешь меня к нему, это гадко!
Щ е р б а к о в (усмехнулся). Или наоборот… его к тебе…
Л о с е в а (неожиданно). Я спрашиваю себя, за что же он — меня?! Что ему во мне?! Он!.. — такой умный, большой, счастливый, зачем ему еще я?!
Щ е р б а к о в (тихо). Спросила бы у меня… Я-то — знаю.
Л о с е в а (не услышала его). …его так много, так в нем всего много и цельно, что он весь — в себе, в своих мыслях, работе… он мог не видеть, что — весна, солнце… или что — воскресенье и можно обо всем забыть, все с себя стряхнуть… и когда я говорила ему: гляди — весна, солнце, праздник и все вокруг улыбаются! — он смотрел на меня, как на ребенка. Будто он от меня и ото всего — за стеной, и там, за его стеной, — только мысли, только дело и заботы… я боялась его такого, терялась, глупела при нем, как последняя дурочка… и, бывало, так его ненавидела, так он был мне далек!.. Но я все твердила и твердила — смотри, вот солнце, вот весна, вот девочка побежала с прыгалкой, красный бант в косичке… вот береза, она белая в коричневых капушках, а если содрать верхнюю кору — под ней другая, зеленая и тоже в легких капушках, а под ней — еще зеленее кора, тонкая и нежная, это только кажется, что береза белая, внутри у нее зеленая душа, — смотри, смотри!.. Да увидь ты, увидь наконец, как все ясно и легко вокруг, увидь же, пожалуйста! И стряхни, стряхни с себя все пасмурное и скучное, поедем за город, в Кусково или в Архангельское, или просто посидим на скамеечке на Патриарших прудах, там лебеди живут в домике на воде… Куда хочешь, только увидь все это и не уходи за свою стену!.. Господи, как нелегко мне с ним было, как невмоготу подчас!.. Но он все-таки увидел и научился радоваться самому пустячку, самой малости… И мне больше ничего от него не нужно было, только бы не хмурился. Не нанизывал бы вечно дела на ниточку… только бы ему легко и просто!.. Если бы ты знал, как не сразу он этому научился и как радовался, что научился!..
Сверху спустилась в вестибюль Г а л о ч к а.
Крюков бросился к ней.
К р ю к о в (как утопающий — за соломинку). Галочка!..
Г а л о ч к а (ликующе). Знаете, мне сестра только что сказала, что моя кровь — подходит!
К р ю к о в. Вы этому так радуетесь, словно…
Г а л о ч к а. Славик!.. Я столько книжек начиталась, столько фильмов насмотрелась и сама лекции читала, читала — подвиг, самоотверженность, самоотречение и всякое такое, но для меня все это было — слова! Одни слова, понимаете?! — я-то сама жила совсем иначе! Мне же никогда не приходилось попадать в такие обстоятельства, чтобы главное во мне, человеческое могло хоть как-то проявиться! Я даже не знала про себя — а если случится, смогу ли?! И — вот!.. Конечно же — чепуха, ничего особенного, немножко своей крови дать! — но ведь и на этом можно себя испытать, верно, Славик?!
К р ю к о в (очень искренне). А моя — не подошла?.. Нечего и спрашивать! Мне никогда не везло, всегда кто-то за меня успевал все сделать!..
Г а л о ч к а (так же возбужденно). Знаете что, Славик! Только не подумайте, что я… в общем, если ваша кровь тоже подходит… если для вас это тоже так важно… отдайте свою.
К р ю к о в. Галочка… а ведь я вас люблю… Вам это не очень противно?..
Щ е р б а к о в (Лосевой). Вот что… я бы не стал тебе говорить то, что скажу сейчас, если бы не верил твердо, что с ним все будет в полном порядке… и что вам уже нельзя отдельно, друг без друга… я бы тебе не сказал… Ты лучше всех. Таких — не бывает, одна на сто тысяч, может быть… ты сама как та девочка с косичкой… И лебеди на Патриарших прудах, и береза с зеленой душой, и все, все — все от тебя… и ты нипочем не сможешь запретить мне всю жизнь глядеть, как ты светишься… не бойся, я не буду лезть на глаза или там посягать на что-то, нет… только все равно я не послушаюсь, если ты запретишь мне…
Слышно, как к гостинице подъехали машины с врачами из Москвы.
К р ю к о в (увидел их). Это, наверное, консилиум… (Побежал к двери.) Врачи приехали! (Выбежал наружу.)
Л о с е в а. Приехали! (Побежала в вестибюль.)
Г а л о ч к а. Наконец!..
Щ е р б а к о в (тоже пошел в вестибюль). Ну вот!..
Наверху появились А н н е н к о в, Г о р д и н, Г а в р и л о в, М у с я, Р о д и м ц е в, а д м и н и с т р а т о р.
А н н е н к о в. Наконец-то!..
Г а в р и л о в. Ну, теперь я спокоен!
М у с я. Слава богу!..
Р о д и м ц е в. Оперативность какая, скажи пожалуйста!..