Жанна стояла некоторое время молча, глядя перед собой невидящими глазами, потом, решительно сбросив с себя оцепенение и неуверенность, подошла к пологу.

Ж а н н а (кормилице). Мари, велите хозяину растопить камин… и затворите окно, с реки дует, как бы малыша не просквозило… Он спит?..

К о р м и л и ц а  вышла из-за полога, закрыла окно и прошла через комнату в сени.

Через некоторое время  х о з я и н  внес в комнату охапку дров. Сложив дрова у камина, стал на колени, принялся разжигать огонь. Кормилица вернулась за полог.

Х о з я и н (возится на коленях у камина). А ведь вы должны бы меня помнить, госпожа Жанна… И то правда — столько лет прошло, столько воды в Луаре, можно сказать, утекло…

Ж а н н а (рассеянно). Я и не успела вас разглядеть… Где я вас могла видеть?

Х о з я и н (скрывая за хитроватой усмешкой обиду). Да все тут, сударыня, в Орлеане, где же еще?! — я ведь, почитай, за всю свою жизнь так и не выходил толком за городские ворота… разве что в тот раз, когда мы с вами брали приступом Турель…

Ж а н н а (с волнением). Турель? — ты был со мной под Турелью?!

Х о з я и н (разжигая камин). А где ж мне еще быть-то?! — хоть и не совсем рядышком, это было бы слишком сильно сказано… моя должность такая — стой себе поодаль да получше целься, всего и делов.

Пламя в камине вспыхнуло и побежало, по поленьям, осветив его лицо.

Ж а н н а (узнала его, всплеснула руками). Монтеклер! Жан Монтеклер! Мой пушкарь!..

М о н т е к л е р (хлопнул себя по коленям от радости). Узнала-таки!.. Он самый, Жанна! Вот он я! (Поднялся с колен.) Заряжай! Целься! Пали!

Ж а н н а (радостно). За короля! За Францию!

М о н т е к л е р. За Деву!

Ж а н н а. За мной, кто любит меня!.. (Бросилась к нему и крепко обняла.) Мой старый, славный пушкарь! Вот мы и свиделись! Вот я и нашла тебя!..

М о н т е к л е р (сдерживая восторг). А куда я денусь, тезка?! — хоть и полных уже восемь лет прошло!

Ж а н н а. Десять! — десять лет, как мы с тобой брали приступом Турель!

М о н т е к л е р. Это ты меня десять лет как видела в последний раз, а я тебя — восемь всего…

Ж а н н а (не поняла). Восемь?..

М о н т е к л е р (простодушно). Так я ведь в Руане был, когда тебя… это и был второй-то раз, что я за городские ворота вышел… Тебе-то в толпе меня было не различить, конечно, ну а я… пушкари — они народ зоркий…

Ж а н н а (как бы отмахиваясь от невеселых воспоминаний). А мне вот не забыть Турели!.. — как ты палил изо всех пушек по годонам, и потом мы пошли на мост и взобрались на насыпь — помнишь?! — и ты палил поверх наших голов и не давал годонам высунуть носа в бойницы…

М о н т е к л е р. А ты, в белых твоих латах и с белым знаменем — на самом верху, впереди всех… «За мной, кто любит меня!» — и море нам по колено… «Вперед, на приступ! Вперед, за Деву!» — и твое знамя уже на стене, а англичане бегут, и настил под ними провалился, и они полетели в воду в своих железных панцирях и пошли камнем ко дну… и мы разом поняли, что теперь нам их бить и бить…

Ж а н н а. …пока с нашей земли не уйдет последний из них, живой или мертвый! — и мы их опять будем бить, мы с тобой, мой милый пушкарь! Мы начинаем все сызнова, Монтеклер! Все сначала! Ты, да я, да король, да Франция! — все сначала!

Сверху спустился  г о с п о д и н  д’ А р м у а з. Он переоделся, и теперь, вместо пропыленного дорожного платья, на нем бархатная куртка в разрезах и шитье, бархатный берет с перьями, легкая шпага на золоченой перевязи, и ему никак нельзя отказать в пышной и несколько декоративной статности.

Д’ А р м у а з. Я ухожу, сударыня. Надеюсь, вы не будете скучать без меня. (Поцеловал ее несколько снисходительно.) Не сердись, Жаннетта, я так давно не виделся с де Тонельтилем и де Дэном… (Монтеклеру, с небрежной похвалой.) А вино твое не из худших, отнюдь, хоть ему и не хватает горчинки и легкости… впрочем, в Шампани едва ли кто знает толк в тонкостях… (Жанне.) Прощайте, сударыня, я ненадолго. (Ушел.)

М о н т е к л е р (вслед ему, восхищенно). Вот это сеньор! Вот это мужчина!.. Ну и отхватила же ты себе муженька, Жанна!..

Ж а н н а (искренне). Да, он очень красив. И добр. И любит меня. Он держит лучшую псовую охоту во всей округе. Я не знаю более меткого стрелка из лука или из арбалета, чем он. (Улыбнулась легко и весело.) Разве что ты, Жан, — ни одно ядро у тебя не пролетало мимо цели.

М о н т е к л е р (доволен). Что было, то было, спорить не стану… что-что, Жаннетта, а повоевали мы с тобой на славу!

Ж а н н а (с воодушевлением). А теперь мы будем воевать еще лучше, Жан! Теперь-то я не остановлюсь на полпути, как тогда, под Парижем!

М о н т е к л е р (весело). Но Париж-то уже взят, Жанна. Париж наш, и Орлеан наш, и Реймс наш, и почти вся Франция — наша…

Ж а н н а. Мы с тобой — не трусливого десятка, мой верный пушкарь!

М о н т е к л е р (самодовольно). Какой из меня трус?! — да напади сейчас на мою гостиницу хоть сотня английских собак… да что там английских! — пусть хоть французы из французов сунутся!..

Ж а н н а (не поняла). На твою гостиницу?..

М о н т е к л е р (с достоинством). Она мне не задаром досталась! Сколько тут моего пота, и крови, и бессонных ночей, и недоеденных кусков — тебе и не счесть. И не одолей мы тогда англичан, не прогони из Орлеана, — не видать мне ее как своих ушей, вот ведь какое дело! Ты и сама знаешь — не из последних был в драке Жан Монтеклер! Да я и теперь все тот же!

Ж а н н а (с радостной убежденностью). И я — та же! Та же, что и тогда! Которая сняла осаду с Орлеана, и разбила годонов при Патэ, и короновала короля в Реймсе…

М о н т е к л е р (без умысла). …и которую сожгли на костре в Руане… Я ведь видел все это, сам видел, собственными глазами!..

Ж а н н а (опешила). Но я жива!

М о н т е к л е р (простодушно). Собственными моими глазами! — как зажгли костер, и как побежало по сучьям пламя, и как тебя заволок черный дым… и угли, и пепел, и твое несгоревшее сердце, которое палач поднял над головой… я все это видел сам!

Ж а н н а (рассмеялась). Но разве ты теперь не видишь меня? Собственными глазами?! Разве это не я?!

М о н т е к л е р (с бессильным упорством). Так-то оно так… так-то оно так, а все же… кабы я сам этого не видел тогда…

Ж а н н а (весело). Вот же она я! Перед тобой!..

М о н т е к л е р (упрямо). Так-то оно так… но, с другой стороны…

Из сеней входят  П ь е р  д ю  Л и  с  м а т е р ь ю. Ей около шестидесяти лет, это опрятная и благовоспитанная крестьянка.

П ь е р (входя). Я привел мать, Жанна. Входите, мама, входите, не бойтесь.

Ж а н н а (бросается к матери, осыпает ее, сквозь слезы радости, поцелуями). Мама! Моя бедная мамочка!..

М а т ь (смутившись и не узнавая в этой знатной даме дочь, которую она видела в последний раз десять лет назад). Да, сударыня… спасибо, что вы позволили бедной женщине…

Ж а н н а. Что ты, мама?! — это же я! Твоя Жанна! Неужели ты не узнаешь меня?!

М а т ь (с неуверенной вежливостью). Да… Я узнала вас, сударыня, как же…

П ь е р (нетерпеливо). Садись, мама! Жанна, дай маме стул. (Матери.) Вы просто устали и разволновались. Дай же матери стул, Жанна! — она вся дрожит от страха!..

М о н т е к л е р (подставляя старухе стул; Пьеру). Я принесу свечей, сударь… уже стемнело, может, старой даме просто не видать… (Ушел.)

Ж а н н а (усаживая мать на стул). Садись, мамочка! — садись, успокойся… дай мне посмотреть на тебя… (Невольно.) Какая ты стала старенькая!..

М а т ь (тихо и покорно). Благослови вас бог, добрая госпожа…

П ь е р (теряя терпение). Я ведь сто раз говорил тебе, мама! — это Жанна, твоя Жанна, она жива, вот она! (Жанне.) Ты ведь помнишь, она всегда была беспамятная, а с тех пор, как тебя сожгли… я хотел сказать, с тех пор, как ей сказали, что тебя… одним словом… (Окончательно запутавшись и выходя из себя.) Да ты и сама видишь, что она не в себе!..

Ж а н н а (матери; мягко и упорно). Это я, мама, вглядись в меня! Посмотри внимательно, и ты непременно меня узнаешь!..

М а т ь (испуганно и беспомощно). Да… только глаза у меня, глаза стали слабые…

П ь е р (кричит). Огня!.. Хозяин! Какого черта!..

Вошел  М о н т е к л е р  с зажженным шандалом.

М о н т е к л е р. Тут он я… и свечечки знатные, чистый воск, как солнце горят!..

Ж а н н а (решительно). Не надо свечей! Унесите, не надо!

Монтеклер пожал плечами, вышел, унося свечи.

(Стала на колени перед матерью, взяла ее руку, провела ее ладонью по своему лицу.) Хорошо, не смотри на меня… Но рука-то у тебя прежняя, я же помню ее, твою руку, — теплую, потрескавшуюся от стирок и стряпни, с обломанными ногтями… проведи ею по моему лицу, проведи, не бойся, и ты узнаешь меня… Вот же я! — мой нос, мои глаза, мои ресницы, мой лоб, мои волосы, мои губы, мой подбородок, а вот и родинка за ухом, и шрамик на мочке — я ободрала ее, когда упала с дерева…

П ь е р (матери, едва сдерживая ярость). Да узнай же ты ее наконец, разрази меня бог!

М а т ь (провела медленно и внимательно ладонью по лицу Жанны; безо всякой аффектации, разве что с удивлением). А ведь это ты, Жаннетта… и вправду ты… Ни дать ни взять — ты…

П ь е р (в сердцах). Наконец-то! — разве у нас в Домреми кто-нибудь кому-нибудь поверит на слово, пока сам не пощупает, не понюхает, не лизнет языком!..

Ж а н н а. Иди, Пьеро, иди… лучше нам с нею вдвоем.

М а т ь (ему). Ты не бойся, сынок, лишнего я ничего не скажу…

П ь е р (с упрямой напористостью). Ну вот что, матушка, — поплакали, попечалились, и хватит. Ты лучше скажи Жаннетте, зачем ты сюда приехала… чего нам от нее… я хотел сказать, о чем ты должна ее… (Запутался.) Черт! — куда это братец Жан запропастился?!

М а т ь (послушно). Я все помню, Пьеро, я назубок все затвердила, не думай… (Жанне, с деловитой подобострастностью.) Стало быть, вот о чем речь, добрая госпожа…

П ь е р (в бешенстве). Опять — госпожа?! Говорят тебе, старая, что это Жанна! Твоя Жаннетта!..

М а т ь (Жанне, с той же покорной деловитостью). Стало быть, Жаннетта, вот о чем речь — Жан, старшенький мой, уж до смерти хочет в королевские слуги, чтоб перед людьми не стыдно, а Пьеро, младшенький…

Ж а н н а (с болью). Я знаю, мама… я все знаю, не надо!..

П ь е р (ей). Не перебивай ее! — она и так ничего не помнит, с пятого на десятое…