Глава вторая

Там же.

Прошло чуть меньше суток — шестой час вечера двадцать девятого июля тысяча четыреста тридцать девятого года. С торжественного обеда в ратуше вернулись  Ж а н н а  и  Р о б е р  д’ А р м у а з, Ж а н  и  П ь е р  д ю  Л и.

На них нарядные, тяжелые одежды — шелк, подбитый мехом, бархат, золотые цепи на груди у мужчин, нить крупного жемчуга в волосах Жанны.

Жанна радостно возбуждена, хоть и порядком утомилась — обед продолжался не менее четырех часов и был, по обычаю тех далеких времен, обилен и тяжек для желудка. Робер д’Армуаз мрачен и раздражен — дает себя знать похмелье после вчерашнего ужина с друзьями. Братья дю Ли весьма навеселе, но каждый по-своему: Жан еще высокомернее и надменнее обычного, а Пьер погрузнел и подобрел, утратив на время свою яростную нетерпимость.

Ж а н н а. Я боялась за обедом, что корсаж на мне просто-таки лопнет!..

П ь е р (с хмельным благодушием). Да уж они мастера по этой части в Орлеане!..

Ж а н н а (подошла к пологу, заглянула в комнату сына). Что маленький, Мари? — он хорошо поел? (Зашла за полог.)

П ь е р. А фазан, фаршированный каштанами?! А перепелки в сметане?! А…

Д’ А р м у а з (с хмурой ворчливостью). Вам хорошо, господин дю Ли, а мне каково было после вчерашнего?! — не то что есть и пить — глядеть на еду тошно!..

П ь е р (миролюбиво). А вот я, братец Робер, могу, к примеру, съесть оловянную ложку и переварю ее за милую душу!

Д’ А р м у а з. Вы привыкли с детства к грубой пище, сударь, не удивительно, что у вас луженый желудок.

Ж а н н а (возвратилась в комнату и с наслаждением опустилась в кресло). Стоит вам не пообедать, господин д’Армуаз, и вы просто на стену лезете.

Д’ А р м у а з (ворчит про себя). Ничего, я свое еще наверстаю…

Ж а н (ему). Но было бы очень полезно для всех нас, если бы вы стали любезнее к тому времени, когда его величество…

Ж а н н а. Ну, это будет не раньше семи…

Д’ А р м у а з (Жану, с издевкой). Вот именно! — я успею понабраться от вас подобострастия, братец Жан!

П ь е р (ему, дружелюбно). Уж придется вам поднатужиться, дорогой шурин… так ведь овчинка стоит выделки, верно?!

Ж а н н а (оглянулась на восковую куклу; озабоченно). Только бы подошли мне мои старые латы… боюсь, я так располнела…

Д’ А р м у а з (раздраженно). Убрали бы вы лучше отсюда это чучело, сударыня! — просто сил никаких смотреть на него!..

Ж а н (рассудительно). Наоборот. Оно живо напомнит королю о заслугах Жаннетты и о долге благодарности… ни в коем случае нельзя его убирать!..

Ж а н н а (деловито). Сойдется ли панцирь на груди… да и волосы придется опять остричь, иначе шлем не налезет…

Д’ А р м у а з (дав волю своему дурному настроению). Ты что, и в самом деле думаешь, что король опять сделает из тебя главнокомандующего?! — у него и без тебя хватает своих маршалов и коннетаблей!

Ж а н н а (без обиды). У него и тогда их было предостаточно… Да и зачем бы он стал призывать меня, как не для того, чтобы я опять воевала?! — на что другое я гожусь?..

Д’ А р м у а з (вдруг ужасно рассердился). Да пропади я пропадом! — вместо того чтобы снять с себя этот чертов наряд, в котором я пропотел, как мышь, и лечь спать, как пристало порядочному человеку, и привести в порядок мой бедный желудок, я должен, видите ли, дожидаться допоздна короля и потом, на ночь глядя, еще тащиться на эту чертову мессу! Как будто нельзя было отслужить ее утром или, на худой конец, завтра! Ну и денек выдался, доложу я вам!

Ж а н н а (мужу, заботливо). Подите прилягте не раздеваясь, Робер. Вы успеете отдохнуть до прихода короля.

Д’ А р м у а з (нашел наконец форму протеста против несправедливостей жизни). И пойду! И если мне удастся уснуть — не то что король, все трубы Страшного суда меня не разбудят! (Пошел к лестнице.)

П ь е р (сладко зевая). Я бы тоже соснул часочек… а, Жан?..

Д’ А р м у а з (поднимаясь по лестнице). Приятных сновидений, господа. (Ушел.)

П ь е р (кричит). Хозяин! Поди-ка сюда, старый обдирала!

М о н т е к л е р  тут же вошел на зов.

Постели-ка мне и господину дю Ли где-нибудь, где потише и попрохладней… Жечь камин в такую-то жарищу!

М о н т е к л е р. А это госпожа Жанна велела… как бы молодому сеньору не озябнуть.

Ж а н. Не забудь постелить нам чистые простыни!

М о н т е к л е р. А как же! Для вас и чтоб белье не переменить?! — да я с утра велел!

Ж а н (выходя за дверь). Тебе тоже не грех бы отдохнуть, Жаннетта.

П ь е р (следуя за ним). Приляг. Король придет — а ты свеженькая, как огурчик! (Вышел.)

Монтеклер, пропустив братьев дю Ли в дверь, хотел было выйти за ними, но Жанна окликнула его.

Ж а н н а. Пушкарь!

М о н т е к л е р (повернулся к ней). К вашим услугам, госпожа Жанна!..

Ж а н н а (не сразу). Ты сказал, что был там и все видел…

М о н т е к л е р (уклоняясь). Где, Жанна?..

Ж а н н а (настойчиво). В тот день…

М о н т е к л е р (поначалу неохотно, потом — все более и более словоохотливо, словно его прорвало наконец). Был… понимаешь, когда тебя взяли в плен под Компьеном… и король, и пэры, и рыцари, и попы отступились от тебя и предали, — я понял… не я один, известное дело, нас там немало было, орлеанцев, тех, кто первые пошли за тобой… мы и смекнули, что только мы, только вольная братия, которой нечего терять и которую, как ни крути, все одно ждет — не дождется плаха, — только на нас вся надежда… Ну, мы и сколотили отряд из таких головорезов, что нам и сам черт был не брат… Мы решили отбить тебя в день казни и все хитро подстроили, казнь была назначена на вечер, и мы ждали в лесу под Руаном, а меня с утра послали в город, чтобы подать знак… (Сквозь слезы горя.) Но тебя казнили утром, Жанна. Мы опоздали.

Ж а н н а (взяла его за руку). Меня не казнили, Жано! — так что не о чем и горевать!

М о н т е к л е р (с горечью). Не о чем, да… Но тогда-то мы этого не знали! — и мы вышли на большую дорогу и охотились на них, убивали их солдат, гонялись за их рыцарями, грабили их обозы, и ни пощады в нашем сердце, ни жалости, ни милосердия!.. (Перевел дух и невесело усмехнулся.) Потом я узнал, что французская кровь на вкус такая же, как и английская… сладка и солона…

Ж а н н а (ужаснулась). Как? — вы и своих?!

М о н т е к л е р. А у меня уже не было своих, Жанна! С того дня, как они тебя предали, продали, отреклись и пламя тебя сожрало, как божью свечечку, — ни своих, ни чужих!..

Ж а н н а (гладя его руку). Бедный мой пушкарь…

М о н т е к л е р (отстраняясь в ужасе от нее). Не тронь меня! — я пахну падалью!.. И мой дом тоже! И мой достаток!.. (Обвел рукой вокруг.) Ведь все это, Жанна, на те самые денежки куплено, на кровавые… на неправедные!..

Ж а н н а (скорее себе, чем ему). Кого же, кого же они сожгли тогда вместо меня?!

М о н т е к л е р (с воплем отчаяния). Они сожгли тебя! Они сожгли тебя в моем сердце!.. И если бы это было не так, если бы я осмелился поверить, что это не так… значит, вся моя жизнь, и моя месть, и мой грех, и моя гостиница, и кровь — все обман, все грязь, все дерьмо!.. (С мольбой.) Не отнимай у меня хотя бы моей веры, Жанна… последнего, что у меня есть!..

Из сеней слышно, как хлопнула входная дверь, быстрые шаги и веселый голос Дюнуа.

Д ю н у а (из сеней). Жанна! Жанна!.. Эй, кто здесь!.. Жанна!

Ж а н н а (обняла и поцеловала Монтеклера). Я люблю тебя, мой пушкарь… И господь тебя должен простить.

М о н т е к л е р (не удержав слез). С меня достаточно твоего поцелуя, Жанна…

В комнату стремительно и весело вбежал  Д ю н у а, Орлеанский бастард, как его называли прежде, а теперь — Жан, граф Дюнуа. Он все еще молод, красив, насмешлив и по-своему честен.

Д ю н у а (вбегая шумно в комнату). К оружию! К бою! За Францию, за Деву! Вперед, кто любит меня!..

Ж а н н а (не веря своим глазам). Дюнуа!..

Д ю н у а (еще громче и веселее). Приказывай, мой капитан!

Ж а н н а (со слезами радости). Мой Дюнуа!.. (Бросается к нему, прячет лицо у него на груди.) Мой славный товарищ!

Монтеклер неслышно ушел за дверь, в сени.

Д ю н у а. Ну вот… солдату не пристали слезы, Жанна! Двое старых друзей, два товарища по оружию сошлись, чтобы помянуть былые деньки, два веселых дружка, двое бывалых рубак, — а ты в слезы!.. Постыдись, мой солдатик!

Ж а н н а (отстранилась от него и, не отпуская его рук, разглядывает его с любовью и нежностью). Выходит, король и тебя опять призвал?!

Д ю н у а (беззаботно). Вот уж не приведи господь!

Ж а н н а (воодушевляясь радостью надежды). И мы с тобой опять будем скакать стремя в стремя, и сидеть у костра, и в поле всю ночь будут стрекотать кузнечики… а утром мы проснемся от звука веселой трубы и — вперед, вперед! Вперед, кто любит меня! — опять, Дюнуа! Как прежде!..

Д ю н у а (без улыбки). Зачем, Жанна?..

Ж а н н а (осекшись). Ты разве забыл все это, Дюнуа?!

Д ю н у а (с пылкостью ушедшей молодости). Забыть?! — забыть тот год, единственный, лучший, стремительный, когда я был молод, и прям, и смел, и знал, зачем я?! Этот безбрежный короткий год, когда я был самим собою, Жанна?! Забыть тебя?! — ты дурно обо мне думаешь, Жанна!

Ж а н н а (требовательно). Тогда почему ты спрашиваешь — зачем?!

Д ю н у а (с прежней, хоть уже не такой веселой насмешкой). Затем, моя милая, что нельзя дважды быть молодым, нельзя дважды увидеть одно и то же утро, радоваться одной и той же удаче… нельзя дважды прожить свою жизнь, Жанна, нам это не под силу.

Ж а н н а (с горячей убежденностью). У нас будет новая жизнь, Дюнуа!.. Новое утро, новая удача, новые победы… ты не веришь мне?!

Д ю н у а. Я тебе верю… но я опять говорю — зачем?..

Ж а н н а (не понимая его). Зачем?..

Д ю н у а (подошел к восковой кукле). Может быть, она знает ответ?.. — она, которая пришла к нам, и повела за собой, и научила побеждать… затем лишь, чтоб ее предали, отреклись и сожгли на костре?.. Затем, чтобы король, ничтожный и тщеславный, подбиравший ее победы, как переспелые груши, упавшие с дерева, не взявший ни разу в жизни меч в руки и делавший в штаны от страха при первом же выстреле, — чтобы длинноносый этот пачкун был назван льстецами «победоносным»?.. Затем, чтобы старый болван де Ришмон, проигравший все свои сражения, был назначен главнокомандующим, а я, Дюнуа, прошедший всю войну рядом с тобой, и начавший ее еще до тебя, и закончивший, когда тебя уже не было, и выигравший вместе с тобою все наши битвы, чтобы я был отстранен, изгнан и забыт?..