Она улыбнулась ему.
Что ж, стало быть — в путь, в путь… домой, в Париж, в отчий дом… К истоку моего ручья, моей жажды… к самым началам… туда, где я был самим собой, прежде чем стать тем, кем я стал… Начнем все сначала, все вновь, все сызнова…
Из-за герцогского кресла, словно из-под земли, появился П а л а ч.
П а л а ч. Новую жизнь решил начать, все снова здорово, приятель?.. — а обо мне-то и позабыл… обидно. Не ожидал я этого от тебя, вот уж не ожидал!..
В и й о н (в смятении). Я не забыл! — зачем ты здесь, сегодня, сейчас? Зачем тебе я?!
П а л а ч. Новая жизнь — это хорошо, это похвально, я не против… А вот как со старою-то твоей жизнью быть, приятель? — с глаз долой, из сердца вон? Нет, приятель, по старым счетам платить надо, не отвертишься.
В и й о н. Но я ведь раскаялся!
П а л а ч. Раскаяться-то, положим, раскаялся, а — отвечать кому?.. Где нынче твои дружки, с которыми ты над законом куражился? — а в петле, давненько уже в хомуте болтаются, не один круг отличной пеньковой веревки я на них извел. А ты чем их лучше? — а ничем. Вот и твой черед пришел.
В и й о н (с горькой усмешкой). Сегодня… именно сегодня, когда я снова поверил надежде, снова захотел жить!..
П а л а ч. Да впервой ли тебе? — кажется, пора бы и привыкнуть. А на меня зла не держи. Я кто? — казенный я человек, не более. Но и не менее, к слову сказать. Собирайся, тут недалеко. От жизни, я тебе скажу, до смерти — шажок один, рукой подать.
19 июня, как впрочем и 23 июня или 2 июля 1460 года.
Застенок в подземелье орлеанской тюрьмы — сырые, замшелые стены, слепое оконце под потолком, орудия пыток. Но это могло бы быть и в следующем, 1461 году, в Мэне-на-Луаре, и в конце декабря 1462-го или начале января 1463 года в родном его Париже, — трижды за короткую его жизнь его пытали и приговаривали к смерти, и все эти пытки слились для него в одну бесконечную пожизненную пытку, все палачи — в одного Палача, все следователи и судьи получили одно имя — имя Тибо д’Оссиньи, орлеанского архиепископа.
На соломе, забившись в угол, — Ф р а н с у а В и й о н.
П а л а ч приводит в порядок орудия своего ремесла.
В и й о н. Меня будут пытать?
П а л а ч. Может — да, а может, и нет… может, и смилостивятся, вздернут без лишней возни… Мое дело сторона, мне — чтоб инструмент был в порядке и рука с перепоя не дрожала.
В и й о н (кричит). Не хочу! Не хочу!..
П а л а ч (рассудительно). А я, что ли, хочу? Мне, что ли, больше всех надо? Нет у меня своих забот по дому, по семейству?!
В и й о н (кричит). Не хочу!..
П а л а ч. А коль не хочешь, так во всем и признавайся, чего уж там?!
В и й о н. В чем? В чем признаваться?!
П а л а ч. А это уж тебе видней. Главное тут — спросят, а ты в ответ: да, виноват, прошу снисхождения. Только ты не подумай, что тебе так, за здорово живешь, поверят, — жди, как же! Ты сначала дай мне хоть самую малость развернуться, ты поначалу гордость этакую на себя напусти — нет, мол, никогда, ничего не делал, ничего не знаю! — а уж когда я в игру вступлю, тут ты и кайся, да со слезой, вот так-то…
На верху лестницы, ведущей в застенок, появился Т и б о Д’ О с с и н ь и.
(Вийону.) Ну что ты за птица такая важная, чтоб тебя не какой-нибудь крючок допрашивал, а сам его преосвященство епископ, сам монсеньер д’Оссиньи?!
Д’Оссиньи спустился вниз.
(Ему, низко кланяясь.) А я уж здесь, ваше преосвященство, на месте, при деле… и все у меня готово, все прямо-таки блестит!..
Архиепископ сел в кресло.
В и й о н (поспешно). Я сознаюсь, ваше преосвященство! Я сознаюсь!..
Д’ О с с и н ь и (не удивился). В чем?
В и й о н. Это неважно! Важно, что я сознаюсь по собственной воле!
Д’ О с с и н ь и. И все-таки позвольте полюбопытствовать, в чем именно, мэтр Вийон?
В и й о н. Во всем! — в бродяжничестве, в пьянстве, в богохульстве, в безнравственности, в воровстве, в дурном поведении, во всем!
Д’ О с с и н ь и (подавляя усмешку). Вы совершаете ошибку, мэтр Вийон…
В и й о н. Я совершил много ошибок, монсеньер, я всю жизнь только и делаю, что совершаю ошибки, одну за другой…
Д’ О с с и н ь и. …вы совершаете ошибку, пытаясь увести суд святой церкви в сторону от того, в чем я бы на вашем месте чистосердечно сознался…
В и й о н. Я готов сознаться в чем угодно, ваше преосвященство, только подскажите!
Д’ О с с и н ь и. Если вы предполагаете, что мы собираемся вас допрашивать по поводу ограбления Наваррского коллежа, — так в свое время ваш друг Ги Табари уже дал исчерпывающие показания.
П а л а ч. Раз…
Д’ О с с и н ь и. А ваш друг Ренье де Монтиньи — насчет ограбления Бекконской церкви.
П а л а ч. Два…
Д’ О с с и н ь и. И, наконец, ваш друг Коллен де Кайе — в связи со взломом церкви в Монпило.
П а л а ч. Три. Святая семейка.
В и й о н. Коллен?! — не верю! Я не верю вам, ваше преосвященство! Я требую очной ставки!
Д’ О с с и н ь и. Это невозможно — он повешен.
В и й о н (осекся). Повешен — хоть и сознался?!
Д’ О с с и н ь и. Конечно.
В и й о н. И меня тоже повесят?
Д’ О с с и н ь и. Естественно.
В и й о н. Даже если я сознаюсь?
Д’ О с с и н ь и. Вы не находите это логичным?
В и й о н. А если я не сознаюсь — вы меня тоже повесите?
Д’ О с с и н ь и. Само собой разумеется!
В и й о н. Ваш суд что палка — он о двух концах…
П а л а ч. Это у жизни, приятель, только один конец… а все остальное — о двух, пора бы уж и сообразить.
Д’ О с с и н ь и. Итак, вы сознаётесь?
В и й о н. В чем же? — я готов, но в чем, в чем?!
Д’ О с с и н ь и. Вам лучше знать. (Брезгливо.) Признаться, я думал, что с вами придется повозиться…
В и й о н. Почему?
Д’ О с с и н ь и. Вы ведь, по слухам, — поэт… ну, что-то вроде пророка. Языческого, разумеется, безбожного, греховного, но — все же… А пророки — крепкий орешек.
В и й о н (с горькой усмешкой). Пророк? Страстотерпец, с песней на костер всходящий?.. — я должен вас огорчить, ваше преосвященство, я всего лишь поэт… всего лишь слабый человек — малый, ничтожный, трусливый, тщеславный, несчастный… В чем я должен сознаться, монсеньер? — я готов. Приступайте, не стесняйтесь. (О Палаче.) Только пусть он для начала меня немного попытает, самую малость. Для приличия. Чтоб мне хоть перед самим собой было не совестно сознаваться, доносить, раболепствовать… Только велите ему, чтоб он не делал мне слишком больно — я боюсь боли, монсеньер!..
Д’ О с с и н ь и (нахмурился). Что за фантазии?!
В и й о н. Я поэт, ваше преосвященство, мне без этого нельзя…
Д’ О с с и н ь и. Без фантазий?
В и й о н. Без боли, монсеньер…
П а л а ч. С чего начнем, ваше преосвященство? — щипчики раскаленные, иголочки под ноготок, испанский воротничок, испанский, опять же, сапожок, свинец расплавленный в горлышко, колесом счастья косточки прощупаем?.. Ну, а напоследок, само собою, — дыба, для завершения, так сказать.
В и й о н (про себя). Боже, боже, боже, боже!..
Д’ О с с и н ь и (его передернуло). Ничего не надо. Пока.
П а л а ч. Воля ваша, монсеньер… хоть и против правил, да вам виднее.
Д’ О с с и н ь и (ему). Но будь наготове. (Вийону, без воодушевления.) Итак, признаете ли вы себя виновным в том, что…
В и й о н (поспешно). Да! Да!
Д’ О с с и н ь и (теряя самообладание). …в том, в чем тебя обвиняет суд матери нашей святой церкви?..
В и й о н. В чем? В чем?! — назовите же наконец мою вину, мой грех!..
Д’ О с с и н ь и (кричит). Признаешь? — нечестивец, святотатец, гниль, падаль! — признаешь?!
П а л а ч. Ах ты пакостник! Ах ты срамник! — с тобой по-хорошему, а ты…
Д’ О с с и н ь и (потеряв власть над собой). Растлитель, подстрекатель, ловец душ, язва зловонная, рифмоплет! — сознаешься?!
В и й о н (понял наконец, в чем его обвиняют; не сразу). Ах, вот вы о чем… о моих стихах… вот в чем моя вина…
Д’ О с с и н ь и (взял себя в руки, сел в кресло). А вы полагали, мэтр Вийон, что я за воровство вас буду судить, за грабеж, за плутни? — о нет! Для этого у меня есть мои следователи, мои судьи, мои палачи. О нет, мой друг, за другое я оказал тебе честь своим присутствием при пытке, которой, по всему видно, не миновать. Ты — червь в плоде, ты — гнусная болезнь под гладкой кожей юноши, бродильные дрожжи, которые вино превращают в уксус… (Постепенно распаляясь.) Ты — искус иных истин, иных терзаний, иных свобод, иной вечности, чем та, на которой стоит незыблемо королевство и церковь! Вот за что тебе мой суд и моя виселица!
П а л а ч (вне себя). А вот я его сейчас так обработаю — вечность с овчинку покажется… Чтоб кости трещали! Чтоб лопнули сухожилья! Чтоб вдребезги позвонки!..
Д’ О с с и н ь и (подошел к Вийону вплотную). Это ты твердишь голодным, что они голодны! Бесправным — что они бесправны! Женщинам — что бог сотворил их для чистых радостей, а мужчинам даровал право быть самими собой! Это ты кричишь миру, что он несовершенен и мог бы быть лучше! — вот в чем твой смертельный грех, твоя неизбывная вина! И ты это знаешь! Ты признаешься мне в этом!
В и й о н. В этом — нет, монсеньер. Нет.
П а л а ч (в исступлении). Чтоб дух вон! Чтоб кровь струей! — дозвольте, ваше преосвященство!
Д’ О с с и н ь и. Ты признаешься! — я докажу твою вину уликами или подозрениями, показаниями свидетелей или наветом лжесвидетелей, доносами правдолюбцев или клеветников, мне все равно! — ты должен умереть!
В и й о н (скорее с печалью, чем с гневом).
В слюне гадюк,
В дерьме берлог,
В оческах ведьм,
В обмывках ног,
В жиже старого болота,
В слизи жабы молодой,
В вони конского помета,
В смеси дегтя со смолой,
В луже пота после блуда,
В желчи лис, в крови хорьков
Пусть вам сварят это блюдо —
Языки клеветников!
П а л а ч (кричит). Велите, ваше преосвященство, душу потешить! Я его вмиг доведу до здравомыслия! — только велите, монсеньер!..
В и й о н.
В поганый день,
В кромешной мгле,
В худом ведре,
В гнилом котле,
В том тазу, где мылась девка
После старческих проказ,
В том чану, отколь запевка
Всех холер и всех проказ,
В тьме подгузного сосуда,
Что смердит на весь альков,
Пусть вам сварят это блюдо
Языки клеветников!!
В гною больных
И в их плевках,
И в щелочах,
И в мышьяках!..
Пусть меня спасет лишь чудо,
Мой рецепт, ей-ей, таков:
Пусть вам сварят это блюдо —
Языки клеветников!
Д’ О с с и н ь и. Что ж… ты сам подписал себе приговор. Ты сам сделал свой выбор. (Палачу.) Ты готов?