– Еще неизвестно, зачем он едет, – ответил Олег.

– Как неизвестно? На нас посмотреть. Может, ему помещение понадобилось!

До половины двенадцатого никто так и не появился. Борька ходил по комнате, выглядывал в окошко и говорил:

– Если бы с ним скооперироваться, это же другая жизнь может начаться.

Из парадного входа во двор выскочил шеф и направился к проходной большими, неловкими шагами прямо через газон. Ему навстречу вышли два маленьких человека в одинаковых серых кепках.

– Пошли к шефу в кабинет! – скомандовал Борька.

Морозов оказался седеньким старичком с веселыми, живыми глазами. Жал Олегу и Борьке руки и говорил:

– А ваше начальство спрашивает, где машина? Нету нынче у меня своего транспорта. На собственном ходу теперь. Зато – столько информации! Хоть узнал, где что в Москве находится. Но у меня теперь начальник охраны. А куда-то он запропастился?

В кабинет осторожно вошел средних лет стеснительный человек в темном пиджаке будто с чужого, широкого плеча. В руке он держал старомодный черный портфель.

– Вот, кого ко мне приставили! – Морозов показал на человечка с портфелем. – Из всех головорезов – самого главного! Чуть что – и глазом не моргнет! Сам его боюсь! А что скажет – я сразу рот раскрываю! Страсть, какой эрудит! Звать-величать его – Анатолий Иванович! Такой, знаете ли, парадоксов друг, что Боже ты мой! Сколько всякой мудрости знает! Говорит мне недавно: «Единственно, чего боюсь – это расстраиваться! А как расстроюсь, мне уже все нипочем». А недавно как меня удивил! Как удивил! «Самое дорогое удовольствие, – говорит, – это – удовольствие иметь собственное мнение!» И еще скажу по секрету какой блестящий жуир!

Человечек слушал все это спокойно, без всяких эмоций. Присел на один из стульев у стены, неуклюже расставив ноги, – пятки – в стороны, носки – врозь, – и поставил свой портфель на пол.

– Так, здание, как я понимаю, пока ваше. – Морозов взглянул за окно. – Или подбираются?

– По всякому уже было, – ответил шеф.

– А зарплату как платите? – Морозов отодвинул стул от длинного стола для заседаний и сел.

– Двадцать процентов от прежней численности осталось. Деньги понемногу отовсюду набираем. Пакетики делаем. – Шеф показал на Борьку.

Ему это не очень понравилось. Он стал строить гримасы, показывая, что не все так просто, и бодро доложил:

– Брошен в прорыв. Но остаюсь при всех делах.

– Мы из своих двенадцати площадок только четыре сохранили. – Морозов достал из кармана записную книжку и черный очечник. – Кое-что директора под шумок увели, что-то бандиты да чиновники отхапали. Одну площадку очень жалко. Самая оснащенная была. И директора я сам назначал. А он все и спер. На себя оформил. Теперь из импортных деталей какой-то ширпотреб собирает. Вот, Анатолий Иваныч правильно говорит: предают свои! Поглядите-ка, сколько народу пошло забулдыге служить! На этих, нынешних поглядев, последний комсомолец с рабочего факультета в нечистую силу поверит. Ой, лучше про другое, про что. А то собственное сердечко начнет со мной – как боксер с соперником...

Шеф открыл бутылку нарзана и наполнил стаканы. Олег повернулся, протянул один из стаканов Анатолию Ивановичу.

– Правда, попей водички! – сказал Морозов. – Вот так всегда сидит у стеночки, молчит и вдруг как чего заявит! Недавно говорит: «Всегда остается возможность, а значит и свобода!» Да-а. Ну, что у вас тут еще?

– Вот, ребята кое-что накумекали. – Шеф показал на Олега и Борьку.

– Мне Константин Михайлович рассказывал. – Морозов посмотрел на них. – У вас там показатели даже больше, чем нам сейчас нужно. Ну, вот! А то Анатолий Иваныч меня уверяет, что умные нынче засекречены. Я ему говорю: это только на телевидении. Н-да, а про ваши дела много народу знает?

– Все здесь.

– Тогда, может, обойдется. – Морозов отпил воды из бокала. – Много нынче тащат и продают.

С подносом в руках вошла секретарша. Расставила перед каждым чашки с чаем. Удивленно посмотрела на Анатолия Ивановича и спросила:

– Вы тоже?

– Ему – покрепче! – велел Морозов. – Он цвет лица не бережет.

– Нет, спасибо, – тонким голоском ответил Анатолий Иванович. – Не любитель я чаи гонять.

– Помню, в девяносто втором, зимой приехал я в министерство. – Морозов подвинул к себе чашку чая. – Захожу в здание. Кроме вахтерши – никого. Двери раскрыты, бумаги по полу разбросаны. В техотделе – сейфы нараспашку. Ни штабов, ни командования! Полночи промаялся в гостинице. А под утро думаю: не-а, ни фига! Нам ведь приказы не нужны, когда надо страну из беды вызволять. Мы сами умеем себе приказы отдавать. Что ж мы – ребята с рабочего факультета – не государевы, что ли, люди? Вот, сейчас ездим мы с ним, – Морозов кивнул на Анатолия Ивановича. – Смотрим, как да что. Самое главное – в каждом окопе кто-то да остался. Хоть что-то, да постарались сделать. А иначе и быть не могло.

Шеф достал из бара бутылку коньяку. Стал разливать по стопкам.

– Ребята пусть выпьют, – сказал Морозов. – А я – так, понюхаю. Анатолий Иваныч, согласись, что у них тут все налажено. Коньяк есть, секретарша радует глаз. Н-да, так жить можно. Это потом проходишь мимо красивых женщин, как мимо прежних времен. А вообще-то дамочковедение – серьезная наука.

– Вот у нас – Борис Петрович! – Шеф даже заерзал на стуле.

– Почему я?

– А кто же? – удивился шеф.

– Да хоть бы и вы!

– Ну, это ты хватил, – ответил шеф и смутился.

– Вы пейте, давайте, – скомандовал Морозов. – Тост я произнесу. Вам всем здравия, а нам – ангела в путь!

– Мы вас на своей машине доставим, – пообещал шеф. Во дворе института шеф и Морозов отошли в сторону и о чем-то вполголоса поговорили. Из гаража выкатила машины. Вахтер стал открывать ворота на улицу, и они длинно, противно заскрипели. Морозов торопливо попрощался со всеми за руку и ничего не сказал. Машина выехала из ворот.

Шеф сунул руки в карманы, кивнул в сторону отъезжающих и тихо сказал:

– Этот, который его сопровождает – фельдшер. Сам он – на уколах, видать...

– Поняли, – ответил Борька. – Лекарствами сильно попахивает.

Солнце палило над домами вдоль набережной, над гранитными парапетами и темно-серой водой, а с июльского взбалмошного неба сыпался крупный дождь. Олег закрылся от него зонтиком, и остался стоять перед входом в концертный зал и смотрел на бурую стену Кремля и купола белых соборов.

Юля забежала под козырек над золоченой дверью, отряхнула зонтик и стала рассматривать босоножки. Подняла голову и увидела Олега.

– А ты, что? Стоял там под дождиком? – изумилась она. – Вот, чудило! А я ноги промочила. Совсем чуть-чуть добежать не успела.

Они вошли в фойе. Рядом кто-то стряхивал на пол большой, прозрачный плащ. В гардероб стояла очередь.

– Будем зонтики сдавать? – спросил Олег.

– Потом долго ждать придется. В мой пакет все сложим. Пошли! Теперь ты хоть знаешь, кто такой Сребровский. Я сегодня на работе девочкам рассказала – они поверить не могли, что ты о нем не слышал. Все по десять раз на его концерты ходили. Тут начальница заходит. Мы ее спросили. Тоже, как ты, не знает. Еще такую недовольную рожу состроила! Зря ее спрашивали. Вечно она – резервуар недовольства! А уж вспылит – быстрее пульверизатора. Девочки сказали: хоть бы новый хахаль ее куда сводил. Видный такой, в денежном выражении, мужчина. Где наши места?

Пришлось подняться по лестнице на бельэтаж. В зале уже гас свет. В темноте раздался голос билетерши:

– Надо же! Говорю им: программки покупайте. Не покупают! Совсем обнаглели!

Засветилась сцена. На ней появился молодой человек в джинсах и черной майке с белым пятном на груди. Из первых рядов к нему кинулись девушки с цветами. Овация долго не прекращалась.

Заиграла ритмичная музыка. Певец стал прохаживаться по сцене. Ему опять зааплодировали.

– Ой, у меня так сердце бьется, – почти вскрикнула Юля.

Ее сосед справа – коротко стриженый молодой человек в белом пиджаке наклонился и что-то сказал. Она взглянула на него и спросила: