О, как страшно я томлюсь в этой клетушке общежития!

В универсаме был передан мой кошелечек старшему кассиру, мне его вернули. В кошельке нашла несколько волос — свои же очески… а сам кошелек стоит 2 рубля 60 копеек. Я написала благодарность магазину, у них есть подобные записи. Говорят, что находили по 200–300 рублей и возвращали владельцам. Слава всем честным!

В Москве уже около десяти дней ежедневно идут дожди, одна сырость, нет нынче лета, холодно, словно осень наступила. Я хоть на кровати в июне с утра успела позагорать.

10 июля 1980 года

Как мне спасти Мелентия в тюрьме?!

Эх, до чего доведет нас эта страстная переписка?! Сколько бумаги зря переводим на пустые страсти, в которых род человеческий вовсе не нуждается!

Приснился мне Карл. Прилетел из Америки, прикатил ко мне в общежитие и говорит по-русски:

— Вот она — Алтан Гэрэл — замучила меня заочною страстью, а сама хохочет! И никаких следов татаро-монгольского ига в ней не осталось… Вот что за птица! — и жмет мне крепко руку.

— Я, как неистовый пролетарий, клюю, что в рот попадется — вновь потеряла кошелек! Не знаю, сколько проживу? Не велика птичка — воробышек.

Клюю сытный пепел мякины, парчу лучей цветущей плесени, узоры сияющей паутины чудотканой, раскаленный алый гвоздь с креста антихриста. И плавится мой клюв — остужаю мигом в божьей луже жиропотной. Укоротила я жалкий клюв воробьиный, а с живодерного гвоздя шляпку едва сковырнула…

О нет, не стану я — воробьиха — из лужи шакалов нектар лакать, а гвоздь расплавленный буду пить до дна!

— Как Тициан, девяносто девять лет! Моя бабка — Шопенгауэр! Дали мне диплом Нобелевского лауреата! — Карл роется в карманах, и я в изумлении просыпаюсь…

Может, «Совращенный поселянин» Ретифа де ла Бретона так опьянил меня? Этот шедевр из «Литературных памятников» дала прочитать воспитатель Татьяна Дворянкина. Это она подала пример, как доставать бюсты Ленина для красных уголков общежития. Ведь родная жилищно-коммунальная контора № 34 нам ничего не дает к Олимпиаде! Мы выклянчиваем бюсты у шефов в строительных управлениях, словно нищие попрошайки милостыню, а СУ отмахиваются от воспитателей, как от назойливых мух.

А шустрая Таня Дворянкина не стала разоряться в кабинете начальника СУ:

— Меня — драного воспитателя общежития — каждая комиссия драит и драит, скоро уволят с работы! Устала я за девяносто рублей получать втыки ото всех! Вы тут богатые, новый бюст себе купите! — и не успел начальник СУ опомниться, как Татьяна уволокла бюст Владимира Ильича, привезла на грузовике. А директриса общежития Тина Котовна Ширшова хвалит воспитателя на совещании:

— А кто вырвал у Дворянкиной Ленина? Никто! Она крепко обняла Ильича. Вот так! Хоть воруйте, но чтоб к Олимпиаде бюсты были! Кровь из носу, уяснили?!

Воспитатели сидели, опустив глаза, но никто не осмелился возмутиться. Это же позор! Пусть меня трижды уволят с работы и выпишут вон из Москвы, чем так осквернять память о Владимире Ильиче!

Разыгралась чиношвейка с дипломом курсов кройки и шитья, вышла в мундиры, выпендривается перед педагогами, как может. Разрывается по швам черепушка пополам, череп крепкий чиношвейки не стучится в ателье, вышивает языком расчудесные узоры.

«Все показное не имеет цены» — эти золотые слова из «Совращенного поселянина» вышить бы на знаменах у изголовья новых гениальных мыслителей человечества.

Боже, но как мне голыми руками оформить это общежитие, когда шефы плюют на него?!

Однако прежде чем вернуть книгу шустрой Дворянкиной, надо выписать навеки самые лакомые кусочки:

«…ни один светский человек не обретает в своих наслаждениях столько радости, сколько обретал святой Франциск в своих самоистязаниях…

Все мы, какие ни есть, любим людей, которые отказываются от того, чего мы сами добиваемся; их отказ от своей доли усыпляет в нас две изнуряющие страсти: ревность и самую подлую из всех — зависть, Святой Франциск создал себе счастье, неслыханные радости, которые ни у кого не отнимали — ни любовницу, ни сокровища, ни поместья, ни имущество, ни должности, ни почести, к которым всякий стремится, — поэтому все уважали и чтили его. Кто мог бы ему завидовать? Только тот, кто избрал бы такую же стезю».

«Если бы можно было взглянуть с большой высоты на все препоны, унижающие род людской, то мы убедились бы, что все это — ухищрения слабости и малодушия, имеющие целью заковать силу и мужество».

«…наконец, брамины, самые бесполезные из всех, пользуются большим почетом; индусы уразумели, что не будет вреда, если считать этих людей самыми достойными уважения…»

«Человек, находящийся на самой низшей ступени общества, наслаждается особой безмятежностью, лишенный забот и хлопот; быть может, в этой беззаботности и заключается единственная возможность быть счастливым»,

Разве??? Какая парадоксальная новость!

Тому, кто придумал эти общежития — надо поставить свинцовый памятник, среди мусора, и пусть «проживающие» в своих общежитиях изучают его биографию и жизнь. И причину — как его осенила эта гениальная идея общежития?

«…люди — ничто, они в большинстве случаев не ведают всей черноты своих проступков: один бог проникает в самые сокровенные недра сердца».

Да, если убийцы осознали бы всю бездну своей подлости, то они расхотели бы жить, каясь и казнясь безнадежно.

В июле прошлого года руки у меня были в экземе на нервной почве, нельзя было стирать в порошке, даже мочить их, протирала пальцы спиртом. Врач запретил есть виноград, изюм, мед и прочие сладости, которые мне не по карману. Лечила я руки мазью фторокорт и пила глюконат кальция, таблетки мела по 7 копеек,

9 июня 1979 года с десятого этажа моего второго подъезда днем выпала девка Тамара Соломко и разбилась насмерть: до сих пор вижу это лиловое лицо, крашеные соломенные волосы, снизу на палец отросли темные, свои, под расстегнувшейся кофтою пепельного цвета дрянной бюстгальтер, потертые, грязные джинсы на молнии, босоножки на тяжелой глупой платформе, а вокруг нее валялись подушки, которые я в страхе собрала.

Тогда я работала воспитателем мужского общежития по Абрамцевской, 1. 8 июня, вечером не было вахтера, комендант Одноглазова не сочла нужным найти замену, бросила подъезд на произвол судьбы, а девка проникла ночью к шоферу Женьке Ехтереву, проночевала у него и днем сама выбросилась после ссоры с ним, как утверждает этот жестокий Ехтерев. Все собрались вокруг трупа несчастной, вызвали милицию. Поздно вечером я под проливным дождем без зонта поехала на телеграф, отбила срочную телеграмму отцу Соломко:

«СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙТЕ МОСКВУ ПОГИБЛА ТАМАРА»

Именно в тот день 9 июня я с утра обходила все квартиры рабочих, раздавая мышиный яд в бумажных свертках, и в квартире, где живет злой Женя Ехтерев, никаких девиц я не видела, может, они ее спрятали в туалете или в шкафу.

В ЖКК-34 оплатили мне чек телеграммы, объявили выговор, как горе-воспитателю, хотя я проработала здесь всего полтора месяца. Так я сразу прославилась на все управление, меня затаскали по инстанциям, обо мне кричали с трибун всяких семинаров и собраний.

Следователь 145 отделения милиции выявил, что Тамара Соломко была временно прописана по лимиту в женском общежитии по Новгородской, 30, но там по существу не проживала, хотя оплачивала свое койко-место. Сожительствовала она с Ехтеревым и после ссоры покончила жизнь самоубийством. За моральный облик своего водителя заступился Оганес — заместитель начальника треста, деятель со связями, и Евгения Ехтерева отпустили.

Только я — новый воспитатель, впервые увидевшая эту жертву Лимита посмертно, — получила выговор и с ходу угодила в черный список. Какая гадкая история! Почему же подушки валялись рядом с нею? Разве самоубийцы выпрыгивают, обняв подушки? Женька ходил очень нервный, красный, я — с экземою, и мы не здоровались более. Бедная, хрупкая Тамара Соломко унесла с собою в могилу свою тайну и взяла вину полностью на себя.

Потом началась у нас какая-то почти религиозная кампания: «Подготовка к приезду ПОГУДКИНА», которая затмила все постороннее. Узнала, что этот ПОГУДКИН — заместитель начальника Главмоспромстроя по воспитательной работе и по распределению жилья и давно собирается объехать общежития, особенно отдаленные мужские, где совершаются преступления. Стали приезжать в общежитие руководители ЖКК-34, устроили срочный ремонт, выдали новую мебель, привезли ковры, особенно старалась председатель месткома Сорокина-Липатова, которая нашла средства на цветы, чаепитие. Она придиралась к моему почерку, к цветам фломастера, к тому, как я пишу планы, объявления, документацию, учила: «Понимаете, все должно быть вывешено на уровне глаз Погудкина, чтобы, не поднимая головы, на ходу он мог прочитать!»

Нет худа без добра. Благодаря этой кампании по подготовке к мифическому приезду Погудкина, мы получили прекрасные мягкие желтые стулья для красного уголка, желтые шелковые шторы на окна, все общественные комнаты оклеили кипящими оранжево-золотыми обоями и наш подъезд стал словно золотым! Ребята перестали в красном уголке лузгать семечки, курить украдкою, с удовольствием приходили смотреть телевизор, в квартирах сделали генеральную уборку, все блестело, только ковры хранились у комендантов, чтобы постелить девственно чистыми к высоким стопам Погудкина.

Наконец-то объявили долгожданный день — завтра выезжает! Техническая служба жилищно-коммунальной конторы вымыла общежитие снаружи шлангами! А мы, воспитатели восьми подъездов, ночью выпустили свежие стенгазеты, посвященные Дню учителя…

А в тот день с утра прибежала ко мне в подъезд директор общежития Байкина Гитара. Богатырь-баба вырядилась в кримпленовое платье вопиющей пестроты, которое затмило бы самых ярких попугаев на свете, и, брызжа в лицо слюною, ядовитою и желтою от сигарет, выпалила: