— Все руки и ноги наши в невидимой красной крови горят! — говорила моя бабушка. — Сколько невидимых насекомых убиваем, размахивая руками!

Эта невидимая красная кровь, льющаяся рекою вокруг нас, навеки запечатлелась в сознании пятилетнего ребенка.

3 сентября 1980 года, среда.

Как мне описать тюрьму в тюрьме?! Эту дыру в дыре, заткнутую парашею, этот фурункул на фурункуле, где мозги людей гниют от собственного дерьма. Желто-зеленые, гнойного цвета люди задыхаются в жутком смраде параш. Я на миг задохнулась, меня затошнило, навернулись слезы удушья — закрылась платком и вышла. Этих злостных нарушителей лучше бы заковали в цепи, как прежде при царизме, но оставили на воздухе. В сутки полчаса прогуливаются эти несчастные строптивцы, их выводят в узкие проходы, накрытые сверху железною сеткою, вокруг изолятора. Им носят какую-то бурду-баланду, которую не станут лакать собаки наших господ. Вот так строптивых преступников усмиряют парашею, превращают их в живой гнойник. Не гуманнее ли их сечь розгами?! но чтобы они дышали воздухом, а не испражнениями. Общество должно проветривать собственные тюрьмы, как свои туалеты в квартирах!

Я надевала наручники. Говорят, что есть такие силачи, что с треском рвут их. Зачем я надевала наручники? Прошли те времена, когда декабристы своим женам из кандалов ковали браслеты… Ну, мои слабые руки не разорвут наручников, тюремщики быстро сняли их с рук моих. Но откуда у меня, все-таки женщины, эта дьявольская попытка разорвать железо, как символ рабства?! Вони нанюхалась?

— И за что упекли их в штрафной изолятор? — не раз спрашивала я тюремщиков, но никто не пожелал мне ответить, даже Мелентий и Глеб Тягай отмахнулись тем, что сами они сидели там…

— Даром, что ли, «затрюмовали» их?! — нервничал капитан.

По какому моральному праву я должна проникать в эти дыры дыр и разглядывать человеческое несчастье? Зачем взвалила на себя миссию философа? Стыдно. За что эти купоросно-зеленые люди месяцами дышат смрадом параш? Вот они самые цветущие фурункулы на нашем теле. Гнойные реки вспять потекли в болота.

В условиях засорения сознания собственными испражнениями заживо распадаются люди на гнойные трупы.

А тот узник, которого я видела в первый день приезда в доме свиданий, был белым, как выщербленная меловая скала. Пятнадцатый год несет наказание затяжное телесное увечье, нанесенное председателю сельсовета при исполнении служебных обязанностей. Самый изнурительный последний сверхадовый год. Улыбка у него нечеловеческая. К нему на свиданку приехал брат, готовили они еду на кухне общей. Почти таким же выйдет на свободу Мелентий, если отсидит свои двенадцать лет. У этого, с нечеловеческою улыбкою, статья не подлежит помилованию. Рассказали случай, когда подобный преступник совершил побег, хотя ему до освобождения оставалось всего шесть дней!!! Говорят, что сроки наказания должны укорачиваться, а режим содержания ужесточаться. При этом разговоре Мелентий не выказал ни малейшего удовольствия: «Отобьют почки». Может, его били?

Разок он сидел в изоляторе. Ночами воевал врукопашную с клопами, кишащими в облачении. Вся одежда была набита вшами да клопами и шевелилась… Измученный и угоревший от гадкой вони перебитых кровопийц, он вздремнул под утро и видел во сне летящие вихри клопов. От вихрей клопов загорелись нары, и он проснулся, гася пламя, хватал клопов по телу. Все лицо, все тело вспухло от волдырей: «Как будто перенес оспу наоборот, вспухлины вместо ямочек».

— Эх, Мелентий, Мелентий! Весь расписной, как персидский ковер! Зебра поблекла бы рядом от зависти. Может, сердце у тебя тоже в татуировке?

— Татуировку, говорят, снимают лазерным лучом, остаются белые следы игл, которые лечат вытяжкою из бычьего семени, даже шрамы удаляют, — вспыхивает Мелентий, багровеет от стыда. — Мать продаст кабанов, хватит расплатиться!

Удивительно, как незаметно и вдруг похорошел Мелентий за неделю! Видимо, каждый вечер мажется моими кремами, душится моими духами «Серебряное копытце». Глаза иссера-серые сияют, стал артистичным, шутливым, юморным, комично дразнит своих «кентов», «ментов». Он все просит достать ему книгу Ахто Леви «Записки Серого Волка», сам записал мне в блокнот, чтобы я не забыла. А я такую книгу и не встречала сроду.

И как заговоренный повторяет он одно: «Любил я Алису безумно, выйду — пойду на могилу. Месяц буду приносить свежие тюльпаны, она любила тюльпаны!» — и Мелентий, неожиданно переменившись в лице, потер себе грудь слева.

Алтан Гэрэл — Золотой Свет! Это имя тибетское? Или монгольское? А твою мать звали Палма — что означает Магнит? Теперь я верю в магию и тайну имен. Тебе ведь недаром Судьба подарила лучшее имя на свете — Алтан Гэрэл. Ты для меня — золотой луч солнца, который надо заслужить. Иногда он клянется. Может, все осужденные любят клясться? Они любят детей, животных, цветы, фотографии красивых женщин, любят мечтать. Конечно, все это смягчает суровые условия тюрьмы.

Во многих именно в тюрьме просыпаются дарования, отыскиваются мастера на все руки. Изготовление, создание разных вещей, резьба, чеканка, рисование, выжигание, созидание шкатулок, ножей, авторучек, портретов детей и родных, сочинение стихов, учеба по разным специальностям, чтение книг, самообразование— вот далеко не полный перечень тюремных дел и забот. Каждую неделю в клубе показывают им кино. Выписывают себе газеты и журналы.

А какой ярый, кондовый у них язык! Порою зэки выдают гениальные по экспрессии выражения, в точении ляс рождают шедевры.

У работника ИТУ я тайком достала «Перечень жаргонных слов и выражений, употребляемых в устной и письменной форме преступным элементом», назначенный для служебного пользования. Вечерами в гостинице я успела полностью переписать его в общую тетрадь. Раз приехала в тюрьму для полноты познания жизни, изучай матерый, смачный язык. Переиначив все по-своему, зэки не оставили в покое и самое солнце, обзывают его «балдохою», «блатным шариком». Солнце им светит, видать, по блату.

Визжало — сало. Здорово! Жаришь сало, словно поросенок визжит.

Ловить сеанс — смотреть на проходящую по зоне ИТК женщину. Вот за мною они «ловят сеанс» и наслаждаются, жадными голодными очами раздевают. Бедные мужики! Жалко их.

Лохматый сейф, мохнатая кража — акт изнасилования. Да, дорога плата за вскрытие мохнатого сейфа, до десяти лет усиленного режима без помилования за миг животного удовольствия!

Молитва — Уголовный кодекс; Правила внутреннего распорядка ИТУ.

Мотороллер — вставленные, вживленные в мужской половой орган инородные предметы, «жемчуга».

Мочи рога — убегай, скрывайся; не уговаривай на признание.

А наш комендант общежития Одноглазова Зойка-психопатка орет на пьяных рабочих: «Скоты! На рогах приползли!» «Жри жопой!» Боже, Зойка не очень-то отстала от зэков, умеет она «на фене ботать», еще как!

Обрыв Петрович! — побег из ИТУ.

Светлана — умывальник. Как светло и поэтично именован у них рыломыльник!

Селедка — галстук.

Солнце в мешке — обман.

Ряженка — водка.

Чешуя— белье.

ЧТЗ — рабочие ботинки, выдаваемые осужденным. Видимо, эти ботинки славятся особою, железною прочностью.

Железный фрайер — трактор.

Шпаргалка — справка об освобождении из ИТУ. Без шпаргалки из тюрьмы в лес не шагнуть.

Рогомет— человек, совершающий преступления и не задумывающийся о последствиях, идущий на любую крайность.

Дать по рогам! — запретить жить после освобождения из колонии в центральных городах.

Шевелить рогами — думать.

Бык-рогомет — хорошо работающий на производстве осужденный.

Все рога да рога, словно пасешься среди стада быков!

Икона — внутренний распорядок в ИТУ. Босиком на коленях уголовники молятся на свою икону?

Звонить в квартиру — убить на стене камеры клопа. Тюрьма богаче всех на земле клопами, вечно «звонят в квартиры».

Фрайер зуб за два шнифта — осужденный, сообщающий администрации о делах других осужденных.

Метла — язык; дневальный по изолятору. Любая дерьмовая метла чище тюремного жаргона!

В «Дерьмовом словаре» тюрьмы деньги богаче всех синонимами. Именно деньги в тюрьме засверкали, заиграли во всем акробатическом, магическом блеске цирка.

Деньги — алтушки, бабки, башли, белки, бобули, бон, время, гульдены, голуби, драхмы, дубы, капуста, колы, лава, лавешки, ловое, натыр, пиастры, пресс, звон, са-раман, тити-мити, филька, фишки, хрусты, чабар, чистоган, фанера, шайбочки…

Я заболела от заразы грязных слов, мразью опутавших меня со всех сторон. Как смертельно я устала, будто перестирала все половики общежития, отдраила поганые унитазы. Зачем-то заложила уши ватою и завалилась спать отравленным сном, охраняемая домовыми гостиницы ПТУ.

И всплыло во сне страшное слово котлован, откуда я никак не могла выкарабкаться. Всю ночь ругала подлых строителей — гениев акробатики, которые на голове ноги строят, а затем из котлована самородок откапывают в дар государству.

Ночью преступники тайно варили золотые монеты всех времен в огромном чане с тысячелетней накипью. Плывет, выплескивается черная, как вакса, густая пена от грязных монет на раскаленную плиту. А монеты прыгают, скачут и звенят в завораживающем сказочном бурлении, золотыми рыбками выпрыгивают из кипятка! Будто сто лет варится этот суп из червленых золотых монет для зэков… Каждый грешник должен проглотить свою горячую монету — и больше никто из них не будет голодать! Пока желудок переварит золото, все они освободятся. И мне наливают тарелку черного супа с золотою монетою с николаевским двуглавым орлом, такие крупные монеты моя мать носила в молодости в косах, а затем их же — с дужками в мочках.