Когда мне было всего семь лет, свинцовыми гибкими серьгами с острыми наконечниками мама проколола мне мочки, с каждым днем все туже и туже сдавливая кольца. Ох, как горели и зудились пунцовые, толстые, как пончики, мои мочки, плакали гнойными слезками, а мама слюною натощак по утрам облизывала мне мочки, умиряла плачущие уши. Затем от сдавливания наконечников боль прекратилась, так я, не пролив ни капельки крови, имела прекрасные отверстия для украшений. Жаль только, что я оказалась такою нетерпимою к серьгам, точно наш Ураганчик к узде! Аскетически и духовно ношу зарубцевавшиеся точки в мочках, как память о старании моей бедной матери!

Ой как чудно-волшебно звенели, пели, подпрыгивали рыбками трепещущие монеты в бурлении тайного черного супа!

Мелентий страшно обрадовался моему сну и выпалил:

— На воле сварю золотую монету и проглочу!

— Не вздумай сожрать чужую, опять засадят в каталажку!

Мелентий ковыряет дыры моих мочек кончиком булавки, а я терплю боль, «чтобы дыры дышали ветром»!

Боже мой! В тюрьме даже игольное ушко и то свободою веет!

Как велики иллюзии женщины молодой! Сердце, охваченное жаждою великой любви, может полюбить равно и белого медведя, и гуманоида, и убийцу! О бездна химеры, но сердце болит, кровоточит, хоть лопни оно. Что ты за человек, Алтан Гэрэл, самой себе загадка, самой себе тайна, сосуд какой-то бездны, ей-богу! Рискуй, пока рискуется… Нет для меня декабристов, чтобы следовать за ними в родную Сибирь, не те времена… Страною правит Леонид Ильич Брежнев, доживший до маразма по-синему и увешанный орденами. Угробят меня, босую, никто на свете не защитит, кроме Далай-ламы. Может, только Далай-лама и понял бы, как чисто сердце убийцы Мелентия? И как сладко сжимается мое сердце от любви! И не в силах разорвать оковы косной морали, ты боишься этого странного чувства? У Мелентия вся жизнь впереди, и он меня сильнее? Или утопающий хватается за соломинку?

На прощанье 9 сентября он сказал: «Теперь мне еще тяжелее будет томиться». Боже мой! Он подарил мне невиданной красоты венценосную Жар-птицу на открытке! Вот чудо, в тюрьме раздобыть Жар-птицу! Поди всех на ноги поднял? Всю зону обыскали? Сколько на свете великих художников — столько разных Жар-птиц, у каждого творца — своя Жар-птица. Прогонялась я полжизни за сказочною Жар-птицею и нигде ее не нашла. И только один несчастный заключенный, осужденный на двенадцать лет заточения, угадал мою неземную мечту вещим любящим сердцем. Как я тронута! Горит, сияет моя Жар-птица дороже всех драгоценностей ложного мира, вечно будет ласкать взор и согревать сердце красотою от стужи одиночества. И почему мужчины «на воле» такие тупые-раступые???

Отныне я решила собирать лики Жар-птиц, мне нечем на свете питаться!

Чего я хочу более всего? Чтобы Мелентий смыл свой страшный грех и стал святым?..

Глеб Тягай устроил мне на дорогу грандиозный ^подогрев», Где-то раздобыл большущий хвост осетрины — видимо, остаток. Зажарил голубую картоху. Бедный Глебушка не дал мне выбросить хвост с плавником, говорит:

— Отварю с картошкою, навар будет!

И рассказал Глеб невинный прощальный анекдот.

Пришла глупая цыганка гадать в тюрьму:

— Ой-ей-ей! Пропадешь ты, Дениска, даром!

— Э-э, будет брехать-то. Попробуй, пропади, когда в сутки трижды считают, затем вновь пересчитывают?! Ты мне даром погадай — когда выйду? День и час знаешь— вот тогда и расплачусь, честное тюремное слово!

В Коми детсадовского мальчика спросили:

— Кем ты станешь, когда вырастешь?

— Стану бесконвойником, — гордо ответил малыш.

И выпила слепая курица бокал гноя для услады грешника-страдальца…

И закусила хвостом осетрины, чуть не проткнула рот. Ну и кости! Острее, чем шило.

Я там видела сахар рафинад чернее угля, а тюрьма была ночи черней.

«Полезнее пройти путь жизни, чем всю вселенную».

А наши писатели — чем больше катаются по свету, тем они бездарнее пишут, словно оскоплённые своими великими благами.

Днем с огнем не сыскать в отечестве мятежной литературы! Самая снотворная, духом мышеносная, по сути супервральная, по чину шедевральная халтура века, идущая за макулатурный детектив… сгори в печах еще дровами! Согрей сирот печным теплом, самая орденоносная в мире — литература титулованных сановников!

Письмо 36

Алтан Гэрэл — ты, прервавший тьму моей жизни чудесный луч, одиннадцать суток освещала нашу тюрьму как солнце, ветер, дождь и ураган и мчишься в поезде по вольной земле, а я остался один во всей Вселенной и задыхаюсь от любви и счастья, клокочущих во мне океанскими волнами, я никого более не слышу, никаких пинков конвоя, зажмурюсь — и глыбы океанских волн несут, качают, сладостно подбрасывают меня в небо до головокружения!

О зыби опьянения!

Океан великий — это ты, моя Алтан Гэрэл!

Время, годы, испытания унесли и унесут навеки все мои физические мощь и гладь, и силы, которыми я был одарен от природы, часть, куски я рассеял по КПЗ, тюрьмам, лагерям, «Столыпиным»[18], но я обрету нечто высшее, чем кожа да кости, я обрету облик человеческий, в чем я более чем уверен, поверь!

Может, я и сейчас недостоин жить на земле, я этого и сам не знаю, я самолюбив, безмерно ревнив, коварен даже, но неравнодушен к чужому горю, не хочу клясться в том, что никогда не совершу зла и горя, но если такое случится, я уйду из жизни, чтобы более не угнетать родных и близких, а сейчас, как никогда в жизни, я удалился от смерти.

Я проклинаю и благодарю тот день навеки, когда я написал свое первое письмо к тебе, кто мог угадать, что ты — такая!

Я был поражен тобою, сколько хлопот, забот и тревог ты взяла на себя безвозмездно, суд и страсти людские— зачем?!

Чтобы только вытянуть меня из этой грязной берлоги, где «Закон — тайга, медведь — хозяин»?

«Мне не дожить до старости своих лет, но я не хочу умереть в неволе».

Эх!!! Проводил я тебя до КПК с красавцем Николаем Кизиловым, у которого хоть нашлись для тебя сувениры— блокноты в рукодельном переплете, а теперь каждую минуту чую и полон твоим отъездом, так и хочется страусом помчаться, догнать скорый поезд, чтобы поцеловать тебя еще раз, в прощальный раз за воротами тюрьмы.

Алтан Гэрэл, но нам с тобою поздно повернуть от той великой цели, которою мы задались, но знаешь ли, что по ночам я чуть с ума не сходил, молился за каждый будущий день при тебе, чтобы ты оставалась еще и еще, пока они сами не купили билет и не посадили тебя в поезд, эти блюстители порядка в любви.

Да будет все у тебя хорошо на работе и дома в Москве!

Теперь целую тебя бумажно, нежно, заочно, как горько!

10 сентября 1980 года. Твой Мелентий

Алтан Гэрэл, милая, я никак не хочу расставаться с тобою в письме, пока поезд мчит тебя прочь от наших гиблых мест, вся земля здесь на болоте, потому она колышется летом, а зимою плавучий слой-тесто примерзает льдом к остову прочно, чтобы никто-никто не провалился, вот где родились эти океанские зыби полноты счастья, поднимающие меня высоко-высоко к небу над колючею проволокою, чтобы увидеть хоть хвост твоего поезда, глотнуть бы дым счастливого паровоза!

Ну, до свиданья, Алтан!

Ты слышишь мой пронзительный крик?

От одной мысли, что более не увижу тебя, меркнет солнце над головою, но твой луч не допустит тьмы надо мною…

Да неужто я — Мелека Мелентий Семенович, родившийся 7 октября 1953 года???

Уильям Шекспир

Письмо 37

Солнце жизни моей — Алтан Гэрэл!

Ну, как ты доехала? Выспалась ли в дороге? С ходу ли вышла на работу? Не потеряли ли тебя там?! На что же будешь жить? Я написал домой матушке, чтобы она возместила все твои расходы, ведь приехала с двумя чугунными чемоданами, а уехала голодранкою пусторукою. Ради бога, получишь посылку и перевод на сто рублей, купи себе новый спортивный костюм хороший, тебе подойдет бордовый цвет. Ладно? Я так и вижу, как ты в бордовом шерстяном костюме играешь в волейбол, лупишь здорово, резвишься. Но как пожирало тебя алчными полтинниками наше офицерье, как голодное воронье, словно пятилетку прожили без законных жен, голодными зенками, как клыками грызли твое алое пальто, лизали слюнками твои белые туфельки, будто они жаждали услышать что-то об Олимпиаде или смерти Владимира Высоцкого, так они вдруг все одухотворились, хотя все знали прекрасно, что ты приехала только ко мне, а не ко всей зоне в гости. Ты видишь, что сегодня я как никогда привязан к жизни золотыми цепями самого солнца, и ревность, как кобра, поднимает свою голову вновь, вслед поезду озирается неблагодарная тварь! Но не о черной кобре ревности, а о высшей белоснежной зависти хотел я написать сегодня, как вольно, вольготно звучал твой грудной просторный голос, когда ты встала в кабинете замполита и широко, смело, вопреки тюрьме нашей размахнула руками:

«…и Он разорвал цепь бесконечных забот к тридцати годам, следуя звезде великой истины, не изменяя своей беспримерной внутренней честности — ночью после рожденья сына своего покинул царство навеки и пошел по земле босиком, подвижником святым скитался по миру более сорока лет, чтобы совершить свое великое Дело словом простым, объединяя народы Добром учения своего».

Алтан Гэрэл, как я завидовал тебе, родная, в ту минуту я хотел быть тобою! Но как я высоко взлетел в мечтах от счастья, которым ты одарила, словно я помилован одною тобою на земле, так я полон ликования. А кто я? Деревенский мужик, который едва ли отличал Льва Толстого от Алексея Толстого, теперь грызу гранит «Доктора Фаустуса» так, что из зубов искры сыпятся! Даже сходил я в санчасть и выдернул зуб, через два дня снова пойду, чтобы лечить, крепить зубы, чтобы грызть тюремные науки, с 1 октября начну учиться на крановщика башенных кранов.