Пока девочка тряслась, как листок в бурю, важный человек подошёл совсем близко и ступил под сень можжевельника. Цуна перестала дышать. Сейчас она могла достать кончиками пальцев до его макушки. Важный человек подошёл к краю обрыва и с опаской посмотрел вниз. Сплюнул и сипло сказал:

— А-а, страверза та!

Цуна никогда не слышала таких страшных слов. Какой зверь говорит так?

— Сита, сита… — пробормотал чужак, садясь сначала на корточки, а после распластавшись на камне и опёрший спиной о ствол. — Такалам на хартта!

— Человек говорить на свой язык, — пояснил Ри.

В этот миг от ужаса Цуна готова была сбросить его со скалы, если бы белёсый силуэт обрёл плоть. Но он сказал правду — важный человек ничего не услышал. Только прикрыл глаза и поднял лицо к небу. Вздохнул устало. Вот бы уснул! Цуна затаилась на ветке, нависавшей прямо над мужчиной. Посмотри он вверх — ей конец! Пальцы сжимали узелок до онемения. Ноги и руки дрожали. Сил совсем мало, телу больно.

— Важный человек сказать, что жара, — спокойно продолжал Ри. — Потом важный человек говорить: «ничего-ничего». В конце ругать Такалам. Ри знать Такалам. Он важный тоже.

Цуна не слушала болтливого призрака. Она сосредоточилась на дыхании мужчины. Ждала, когда оно станет ровным и спокойным. Хотела слезть с дерева и убежать, пока важный человек спит, но разглядывала его с проступавшей сквозь страх жадностью. Надеялась запомнить каждую чёрточку. Каждую родинку. Он другой. У него всё другое. Новое. Можно смотреть долго.

Грудь чужака вздымалась медленней и медленней. У Цуны стали слипаться глаза. Ри как назло замолк, а окликнуть его девочка не могла. Она не умела шептать так же тихо, вплетая голос в шум прибоя и шелест листьев.

В конце концов, случилось то, чего Цуна так боялась. Лан-лан склеил веки липкой смолой сна. Усталость разжала руки, ослабила тело. Девочка сначала сползла немного. Потом выпал из ладоней мешок, а следом и хозяйка рухнула прямо на спящего чужака.

Криков было много. Вопил важный человек, спросонья пытаясь спихнуть с себя неведомого зверя, визжала Цуна, вырывая, придавленный человеком мешок. Ри старался успокоить обоих:

— Кричать плохо! Они прийти! Они порезать! С кровью! Смерть!

Его никто не слушал.

Цуна вскочила, прижимая к груди узел с сокровищами, и рванула, что было мочи, вниз по тропе. Ноги заплетались, она чуть не упала. Важный человек остался сидеть возле дерева, глядя ей вслед широко раскрытыми глазами цвета зелёной маслины. Теперь-то Цуна их разглядела.

Она плелась от поворота к повороту, плача от бессилия. Ноги не слушались. Словно бы воздух загустел, превратился в вязкую топь. Каждый шаг давался с трудом и болью. Вот почему ма говорила не есть много лан-лана! Пара листиков — лекарство, но две горсти — парализующий яд!

— Не идти вниз! Не идти! — Ри загородил собой путь, отчего перед взором Цуны всё помутнело. — Там смерть. Резать с кровью. Не надо.

Ему не пришлось уговаривать девочку долго. Она увидела невдалеке две фигуры. Чужаки, потерявшие след важного человека на переплетении дорожек внизу, теперь точно знали, куда идти. Гулкое эхо криков привлекло их, как высокие костры в ночи зовут корабли, как мёртвое животное манит стервятников и мясных муравьёв. Теперь убийцы бежали к Цуне по единственной верной тропе. Зажатая в ловушку с четырёх сторон, девочка отчаянно завопила:

— Ма-а-а! Прогони их! Ма-а-а!

Внизу плескалось равнодушное море. Никто не появился и не помог. Цуна собиралась прыгнуть с утёса, но не решилась. Потому что знала правду, хотя и не принимала до последнего. Ма соврала. Она не ждала её там, в глубине, а просто опустилась на дно вместе с камнем и двигалась только из-за подводных течений. И нет жабр, нет серебряной чешуи, и не слышно песен. Ма разбухла, посинела, и теперь все жители большой воды питаются ей.

Чужаки совсем близко. Ещё один поворот, и они схватят Цуну.

— Надо к важный человек! Он не обидеть!

Ри никогда не врал, и девочка доверилась ему, а не лгунье ма. Шаг. Ещё шаг. Как тяжело в гору! Бросить бы узелок, но Цуна решила умереть с ним. Она ревела в голос, а когда услышала впереди шаги, и вовсе зашлась воем. Из-за поворота выскочил важный человек. Во все глаза уставился на девочку. Сначала с тревогой. Потом попробовал улыбнуться. Получилось вымученно. Видя, что Цуна пятится, он остановился. Чужаки успели спрятаться за большой валун.

— Сказать про смерть! Сказать! — не унимался Ри.

Цуна завыла ещё сильнее. Окажись перед ней змея или дикий кабан, она бы не растерялась. Но теперь почувствовала себя беспомощной, как мотылёк, зажатый в птичьем клюве.

Наконец, жажда жизни заставила её шагнуть навстречу важному человеку. Он улыбнулся шире и тоже стал приближаться. Цуна резко обернулась, ткнула пальцем в сторону чужаков. Пока мужчина с недоумением разглядывал скалы, девочка спряталась за его спиной. Силы иссякли. Цуна осела на камни и тряслась, глядя на валун, за которым прятались те, кого Ри назвал смертью.

Астре глядел на дыру в крыше, где небо, заключённое в раму из осколков черепицы и поломанных балок, наливалось румянцем. После раскатов грома, треска и грохота наступила такая плотная тишина, что калека чувствовал себя глухим. Ни жужжания мошек, ни птичьих криков, ни завываний ветра. Саван безмолвия окутал останки мельницы, подарив покой её обитателям. Все спали с безмятежностью младенцев. Вымотанные страхом перед черноднём, несостоявшейся казнью, судом, путешествием и целой жизнью, где наравне с радостями всегда обитала тревога, они отсыпались. Астре сидел, не шелохнувшись, чтобы продлить отдых братьев и сестёр. Хотелось остановить время и навсегда остаться в этой разрушенной лачуге. Просыпаясь, видеть над головой полный надежды рассвет, а рядом — близких.

Таких, как сейчас, он любил их больше всего. Умиротворение Сиины стоило так дорого, что Астре готов был не дышать ради него. Наступил редкий миг, когда её не мучили кошмары. Зацелованное солнцем лицо сестры было прекрасней лепестка. Ни одна тревожная морщинка не портила его. Астре и забыл, когда в последний раз видел Сиину такой.

Курчавый Тилли притих у неё на коленях. С обеих сторон свернулись клубочками Дорри и Бусинка. Каждый в большой семье считал Сиину матерью. Даже Астре хотелось иной раз прижаться к ней и получить долю ласки, которой не дала ему собственная семья. Но он никогда не показывал этого. Среди всех Астре должен был оставаться самым сильным. Потому что занимал место Иремила.

Марх сопел, скрестив руки на груди. В кои-то веки не хмурился, не язвил. Каштановые волосы сбились на затылке колтунами, под глазами темнели круги. Он всегда держался в стороне, даже теперь спал отдельно. Не давал особенно возиться с собой, когда болел. Спешил поскорее вырасти и кичился любой сделанной мелочью. Астре с горечью осознал, что в последние дни Марх слишком повзрослел. Перестал нести чушь. Быстро и трезво мыслил. Не паниковал и не давал паниковать другим.

Бедняга Рори страдал больше всех. И не от боли в поломанных руках, а от того, что не мог разрывать ими верёвки, обрушивать кулаки на врагов, защищать до последнего младших. Он плакал всё реже. Скрывал горечь внутри себя. Не хотел выглядеть жалким.