Неподалёку, опустив голову на грудь, спал Илан. Тёмно-рыжие волосы топорщились во все стороны. При виде него Астре невольно успокаивался. Пережив уйму бед, Илан оставался улыбчивым добряком и продолжал верить в хорошее. Рядом с ним даже в самый страшный чернодень становилось светлее.

Яни дремала, уткнувшись в плечо Генхарда. Сколько бы парнишка ни отмахивался, она добилась своего и оставалась рядом с ним всё затмение. Исполненная жалостью, Яни, в отличие от Рори, была куда сильнее духом. Астре радовали её настойчивость и жизнелюбие.

Генхард — тощий воронёнок, выросший среди черноты и наученный выживать в ней, стал частью большой семьи, хотя и не понимал, не принимал этого до конца.

Астре хотел запомнить братьев и сестёр. Это последние часы, когда они вместе.

Болезненные мысли терзали калеку с ночи. Он не сомкнул глаз, раздумывая, как теперь поступить, и пришёл к трудному выводу: пора разделиться. Даже если где-то живёт брат Иремила, согласный принять их, он не сумеет помочь всем. Не хватит ни места, ни еды. Илан, Марх, Рори, Яни и Дорри родились без внешних увечий. С первого взгляда их не отличить от обычных людей. Поселившись где-нибудь в деревеньке на окраине, они смогут жить нормально. Зарабатывая на пропитание охотой, плетением сетей и ложками. В первое время будет трудно, но Илан хороший плотник, к холодам он сможет поставить дом, Рори скоро вылечит руки и будет помогать. Марх в любое время года сумеет раздобыть еду. Яни неплохо готовит, а Дорри умеет искать выгоду в мелочах. Они справятся.

Другое дело калеки и уроды. Их увечья не спрятать. Поэтому Сиине, Бусинке, Тили и Астре придётся держать путь через пустыню. Они найдут убежище у брата Иремила или погибнут. Такова их судьба. Даже если Зехма мёртв, от него должна остаться избушка и кое-какое хозяйство. Иремил говорил, что брат живёт в дубовом лесу. В эту пору там много желудей, а если изловчиться, можно и кабана поймать. Марх зимними вечерами объяснял, как ставить ловушки. Только бы Сиина справилась. Она боится причинять боль.

Снаружи мельницы послышался шум. Калека встрепенулся, но остался спокоен. Бусинка и Сиина не проснулись с криками, значит, всё в порядке.

Дверь с тихим скрипом отворилась. Внутрь вошла женщина, одетая в плотную грубую одежду. Юбка доходила ей до пят. Куртка рябила от множества ремешков и карманов. Через плечо была перекинута большая сумка. Грудь и шея обмотаны в несколько слоёв пыльным шарфом. Из-под капюшона выглядывала и спускалась ниже пояса толстая коса мышиного цвета. Астре присмотрелся и понял, что она не просто седая: между серебристыми прядями забились хлопья пепла.

Женщина-прималь сразу заметила Астре, но нарочно не смотрела в его сторону, пока не оглядела остальных детей. От неё исходило прохладное спокойствие, разбавленное искрами интереса. Как бабочка, бьющая крыльями по воде, рождает мелкие круги, так и любопытство едва ощутимо колебало пространство вокруг женщины.

Калека сидел неподвижно, не говоря ни слова. Прималья сняла капюшон, открыв тронутое морщинами лицо — такое же бесцветное, как одежда и волосы.

— Меня зовут Шариха, — сказала она.

Астре почувствовал, как дёрнулась жилка на шее. Спокойствие, которое он так старался сохранить, лопнуло. Дети завозились, проснулись. Все уставились на женщину-прималя. Кто с испугом, кто с удивлением.

Шариха снова оглядела их от мала до велика, остановила взгляд на Генхарде и сказала:

— А этот не ваш.

— А вот и наш! — надулась Яни, обнимая парнишку.

Тот был так растерян, что даже не сообразил отпихнуть её.

— Кто вы? — с опаской спросила Сиина.

— Шариха. Так меня зовут. Я здесь гостья непрошенная, но бояться меня не надо.

— Мы и не боимся, — отрезал Астре.

— Мельница, помню, целее была, — заметила Шариха, подняв голову.

Она отыскала место у стены, где было почище, и села. Из раскрытой сумки вкусно пахло. Шариха достала несколько завёрнутых в чистую тряпицу булок с маковой посыпкой и мешочек с ломтиками вяленого мяса. Положила красные пластинки на хлеб.

— Берите. Тут хватит на всех.

Никто не шелохнулся.

— Берите, — сказал Астре. — Она нам зла не желает.

Первой к прималье подскочила Яни. Чмокнула женщину в щёку, схватила угощение и радостная понеслась к Генхарду. Сиина, глянув на голодные глаза детей, поборола робость. Поблагодарила Шариху, набрала булок в подол и принялась раздавать. Себе как всегда оставила самую маленькую. Астре нахмурился, обменялся с ней.

Женщина ела со всеми. Степенно, неторопливо. Пара минут прошла в тишине. Потом Генхард подавился, закашлял. Он подполз к краю дыры в полу и хлебал речную воду, проталкивая вставший поперёк горла кусок. Яни заботливо гладила парнишку по спине.

Шариха закончила трапезу. Астре показалось, что она не просто разделила с ними еду, а устроила церемонию, дабы показать себя не чужой.

— Недалеко тут деревня есть, — сказала женщина, и все взоры устремились к ней. — На чернодень я туда устроилась. Люд всякий зашёл. Сплетни крутились. Не слушаю обычно, а тут зацепилась. Про вас рассказывали. Видел кто-то, как целое семейство порченых по дороге из столицы везли. Не поверила сначала, а сон в голову не шёл, так и думала. Проверить решила, вот и пришла к столбам.

— И как бы вы проверили? — фыркнул Марх. — За пеплом бегали и спрашивали?

— Молчи, бестолковый! — шикнула на него Сиина.

— Пепел многое говорит, если его слушать, — спокойно сказала Шариха. — Всяко видно, под каким столбом трава серая. Я посмотреть хотела, правда ли вас так много. А там путы развязанные, да разрезанные лежат. Сразу видно — сбежали.

У Астре похолодел затылок. Они с Генхардом невольно переглянулись.

— Собрала я их, — успокоила Шариха. — Припрятала. А то худо было бы, увидь кто.

Сиина облегчённо выдохнула, выпустила из рук смятый подол.

— Не встречала ни разу такого. Чтобы по двое ходили — помню. И по трое бывало. Но девятеро за раз, — Женщина покачала головой. — И ладно бы малютки одни. Взрослых порченых уже много лет не видала.

— А я и говорю, — буркнул Генхард. — Как тараканов развелось. Спасу нет.

Яни пихнула его в бок.

— Как выживали-то до сих пор?

— Да плевать, как выживали, — отмахнулся Марх. — Как теперь выживать будем, думать надо. Или во второй раз к Валаарию потащите? Не заплатит дедок. Жадноватый.

Шариха поджала тонкие, бескровные губы.

— Моё дело не в том, чтобы наживу искать.

Астре сделался задумчиво-мрачным. Глянув на него, женщина спросила:

— Идти вам есть куда?

— Нет.

— Я бы приютила, да у самой дома нет.

— Почему? — подала голос Бусинка, ссыпая последние крошки с подола в ладонь.

Все уставились на неё с удивлением. До этого Бусинка заговаривала всего раз. Когда Иремил вернулся после долгого похода и принёс угощений. Черноглазка облизнула пряник, посмотрела на прималя снизу-вверх и сказала: «Вкусно!» С тех пор она не произнесла ни слова.

— Мой дом был там, где семья. Нет семьи — нет и дома, — бесстрастно ответила Шариха. — А вам, я вижу, и здесь уютно.

Мысль о расставании кольнула Астре. Женщина ощутила это.

— Поговорите меж собой, — сказала она. — А я выйду, посмотрю, нет ли кого снаружи. В это время тут всякий сброд шатается.

Она поднялась, отряхнула подол юбки и покинула мельницу.

Астре не стал юлить и выдал всё прямо. На несколько минут повисло тяжёлое молчание. Потом всегда весёлая Яни заревела. По-детски, до судорожных всхлипов. Сиина уткнулась в платок. Марх сверлил Астре взглядом, полным злости. Остальные выглядели потерянно и испуганно.

— Да ты сдурел совсем! — выпалил правдолюбец. — Всю жизнь вместе были! Вместе пойдём к этому Зехме! Как раньше всё устроим! Какой ещё делёж, а?

Марх понимал правду, но не хотел принимать. До зимы осталось немного. Запасов Зехмы не хватит на девятерых. А если уж и его нет, и негде укрыться, то, по крайней мере, погибнут не все.

— Весной, когда встанете на ноги, навестите нас. Я расскажу, как найти дом Зехмы, не заходя в пустыню.