— А по пустыне как переть собрался, а?!

— Шариха знает остров, — сказал Астре. — Она поможет. Если не делом, то советом.

Прималья вернулась некоторое время погодя.

— Ну? Куда идти надумал? — спросила она, ощутив тягостную атмосферу.

— Куда он пойдёт без ног? — огрызнулся Марх. — Языком только чешет. Думает, умный самый.

— Мы разделимся, — спокойно произнёс Астре. — Те, кто без увечий, своей дорогой пойдут. Остальные со мной в тленные земли.

Лицо Шарихи вытянулось и побледнело.

— Смерти ищешь?

— Человека ищу. Через пустыню путь самый прямой.

Шариха не то усмехнулась, не то выдохнула резко.

— Скажи ещё, что до жертвенного ущелья добраться решил.

— Ещё дальше. За него.

Взгляд женщины встретился с грозовыми глазами Астре. Калека едва выдержал напор, с которым Шариха давила на него.

— Идите окрест, а в пустыню не суйтесь, — жёстко сказала она. — Вести вас не буду, и не думай.

— Знаю, что не будешь. Но дорогу укажи.

Видя настрой Астре, Шариха постаралась надавить на больное.

— Силёнок у тебя мало. Их кормить надо и поить. Думаешь, на воздухе жить будут?

Она сверлила калеку взглядом, но тот не отступал. Продолжал спрашивать дорогу. Шариха сдалась. Должно быть, увидела внутри Астре то, что он надеялся ей показать. Лицо женщины чуть смягчилось, приобрело скорбную нотку.

— Примали долго не живут, коли себя не щадят, — сказала она коротко.

Астре промолчал. Никто, кроме Генхарда, до сих пор не знал, что он сотворил грозу.

Несмотря на предостережения, калека твёрдо решил пересечь тленные земли. Даже если ради этого придётся распасться на мириады частиц, добывая еду и воду. Дорога окрест займёт полтора-два трида. К тому времени снег выпадет даже на Валааре. За тридень сугробы могут вырасти в человеческий рост. В лесах водятся хищные звери, у дорог прячутся охотники за торговцами, о селениях и думать нельзя, там враги на каждом шагу.

— Расскажи, — потребовал Астре, вложив в голос всю силу.

И хотя его приказа было недостаточно, Шариха сдалась. Неохотно, обрывочно она растолковала, как двигаться по солнцу, и где находятся колодцы. Потом расспрашивала о разном. Астре поведал об Иремиле и жизни на Пепельном острове. Он чувствовал себя должником Шарихи и не отказывал в ответах. Женщина-прималь слушала внимательно, однако, рассказ калеки не принёс ей утешения, не вдохнул искру в усталые глаза. Шариха искала что-нибудь, способное заполнить пустоту в сердце. Но очередное знание не стало для неё целью. Новое знакомство не вернуло семью. Чужое убежище не подарило уют. Одинокая, окружённая мёртвыми, она так и не обрела полноту жизни. Иремил когда-то был таким же. Но он построил дом и завёл семью, чтобы всякий раз, возвращаясь, чувствовать себя счастливым, нужным. Шариха же потерялась и от долгих скитаний превратилась в призрака. Ещё не сгоревшая, но бесстрастная, словно пепел, она омертвела душой. Астре жалел, что и здесь, среди них, женщина-прималь не обрела долгожданный покой.

После того, как старуха полинялая ушла, куценожка Генхарда отпустил. Катись, мол, на все четыре стороны, мне до тебя заботы нет. Даже обидно стало. Куда идти? Чего делать одному в чистом поле? Но Генхард-то не дурак. Он выжить сумеет. Только язык теперь будто к нёбу пришитый — лишнего не сболтнёшь. А так бы давно уже нёсся в ближнее село и горланил про сбежавших порченых.

Всех надо спалить, да побыстрее. Где эти уродцы, там и всякая страшнота коршуном вьётся. Гроза жуткая. Дыра в крыше. А потом ещё и воздух раскалился ни с того, ни с сего. Генхард такого страху натерпелся, что кошмаров на всю жизнь теперь хватит. Как ещё штаны не обмочил? Наверное, папка-соахиец подсобил. В него Генхард крепкий уродился. Ведь и били хуже собаки, и помоями на морозе обливали, и подыхать уж сколько раз оставляли. А он живёт себе и живёт. Да ещё и с сухими штанами.

А девчонка эта дура совсем. Зачем она ему булку дала? Генхард бы лучше подавился и помер, но обе в рот затолкал. Ни кусочка в чужое пузо! А Яни сунула хлеб просто так. Да ещё тот, который побольше. Наверное, у ней мозги кривые, как косички. Не соображают совсем. Генхард и её долю съел бы, да побоялся куценожкиных глаз.

Чудны́е эти порченые. Жевали чуть ни до полудня. Медленно так. И не прятались. Не отбирали друг у друга. Генхард за два укуса своё проглотил. Воду потом хлебал долго. Кусок в горле встал. Аж глаза наружу полезли. До сих пор во рту привкус гадкий, а руки илом провоняли.

Старуха почесала языком, сумку свою оставила, да и ушла. А за ней и порченые разбрелись в разные стороны. Не сами собой, ясное дело. По приказу. Марх и ругался, и плевался, и умолять даже начал в конце. А куценожка ни в какую. Совсем умом тронулся — в пустыню идти решил. Пришлось старшей уродке его тащить, а младшей кучеряшку. Вот же дурачьё. Чего возиться с этими червяками? Бросить бы, и пусть ползут! Вот потеха-то! Генхард представил зрелище во всех красках, но весело не стало. Даже и чуточку.

Радоваться надо. Отделался от них. А то припугивали, мол, жить будешь с нами. Так и шлёпал бы за ними хоть на край света. Но куценожка сказал, как отрезал. Порвалась где-то в сердце ниточка. И легко стало. Свободно. А ещё пусто.

Далеко уже ушли. Что те, что другие. Пока даль сжимала фигурки порченых, делая их меньше и меньше, Генхард не двигался с места. И такая обида его взяла, хоть плачь. Денег за головы не дали. На корабле замучился по углам прятаться. Избивали сколько. Порченых по чернодню отвязывать бегал. Плюнуть бы на них, проклясть и шагать в другую сторону. Но Генхарда больше другое разозлило. А чего они его одного оставили? Мамка бросила сначала. И не глянула, что от соахийского принца дитёнок. Потом швыряли отовсюду. И в шайках Генхард не задерживался. Принеси-укради, а вместо денег отколотят и пинка дадут. Так и катался от кармана до кармана, от двери до двери. Как тот сорняк круглый, который по пустоши ветер гоняет. Прикатился к порченым, разбогатеть мечтал, да сам в дураках остался. Даже они не захотели с собой брать. Страшилы эдакие. Дело сделал, и отправили подальше. Будто Генхард хуже собаки всякой. А он-то не дурак. Помогать им не собирался, ясное дело. Сбежать хотел. Но обидно всё равно.

Генхард закусил губу. В носу защипало противно. Не надо было этому соахийцу сюда приплывать. Сидел бы себе в своей Соахии, пряники жевал целыми днями. Генхард бы не получился тогда. И не мучился.

Совесть не позволила Астре держать Генхарда на привязи и дальше. Парнишка мог оказаться полезным во многих делах, но Цель твердила, что его долг оплачен с лихвой.

— А он всё стоит, — тихо сказала Сиина, глянув через плечо.

— Не оборачивайся. Марх увидит.

— Его уж не видно давно. Только Генхард стоит. Может, зря мы его оставили, а? Шёл бы с нами…

— Нечего ему с нами делать. Он парнишка хваткий. Выживет.

Уродки с куценожками так и утопали, а эти, остальные, чего-то встали все. Руками машут. Генхад даже плакать от обиды передумал. Удивление взяло. Не понял сначала. Потом пригляделся — зовут! Тут его гордость распёрла, щёки краснотой налились. Так бы и лопнул от удовольствия. Теперь-то можно развернуться и шагать себе спокойно. Почуяли, как худо без него! Поняли, какое сокровище оставили! А Генхард не собачонка им. Вот пусть плачут, а он пойдёт себе. Плечи расправит и пойдёт!

Генхард как пузырь дулся от важности. А сам гадал, успеет ли догнать, если они ждать больше не будут. Нельзя сразу-то к ним бежать. Пусть понимают, что он не какой-то там порченый, а герой настоящий. Девчонка так и сказала — герой. Это, наверное, лучше даже, чем принц. Махать перестали. Генхард встрепенулся и сорвался с места.

Ноги мяли сухую траву. Разбегались в стороны ящерки. Непрогретый с ночи воздух бил в лицо бодрящими струями. На востоке сияло солнце. Лучи золотили пыльную степь, рассыпались блестящими чешуйками в речной воде. Позади осталась пустая, как покинутое осами гнездо, мельница.