Но перед ним сидела его родная сестра. Та, которая его очень любила, и которую он тоже очень любил. С которой они выросли вместе и поддерживали друг друга всё это время.

– Дженн, – он указательным пальцем на мгновение закрыл себе одну свою тонкую ноздрю, но тут же опустил руку, – я люблю эту женщину…

– Ой, – приложила ладошку ко рту Дженни, – всё, я поняла. Извини, я просто не подумала. Да – да, конечно, это я всё от неожиданности. А вы поженитесь? – вдруг подскочила она на кровати так, что и Александр тоже подбросило на пружинах.

– Ну, скажем так: я хотел бы жить с ней вместе.

– А она?

– И она тоже. Но у неё есть муж. Правда, там не муж, а одно название, но всё равно…

– Александр, а как же Нью-Йорк?

Парень напрягся. Но быстро оправился.

– Дженн, наши отношения только начинаются. Я еще сам толком ничего не знаю, поэтому давай-ка идём спать, – и он спустил ноги с кровати. У них с сестрой имелась ещё одна традиция, порождённая привычкой разговаривать по ночам – Александр обязательно провожал её после этого в кровать. Правда, как и у большинства традиций, у неё была вполне себе разумная и понятная история возникновения – если Дженни не выпроводить в кровать за руку, дождаться от неё, что она поднимется и уйдёт сама, весьма и весьма проблематично. Вернее, практически, невозможно.

Вот и сейчас, после того как они поднялись с его кровати, брат положил ей ладонь на ближайшее к себе плечо, не обнимая, и повёл в её комнату.

– А вы деток хотите? – пыталась выжать по максимуму из оставшегося времени Дженнифер.

Александр закатил глаза.

– Каких деток, Дженн? Ты о чём? – тянул он время.

– Ну каких… мальчиков… или девочек. А? Не хотите?

– Нет. Не хотим.

– Жаль.

– Угу.

– Жаклин МакЛарен. А что, звучит! А как ты её называешь, когда вы только вдвоём?

Юноша застыл на месте.

– Я не знаю. – Он развернулся к сестре и ошарашенно уставился на неё. – Никак.

– Да уж… – очень по-взрослому скептически сжала губы девчушка, – «я люблю её», – передразнила она брата. – А милого прозвища не дал!

– А на кой оно ей? – искренне удивился Александр и опять двинулся дальше по коридору.

– Да и правда, что?! На кой? – Дженни закатила глаза. – А кой тебе её имя? Дай ей кличку и зови по кличке.

– Я бы с удовольствием называл её… Сасенак.

– Пф-ф-ф… – девчушка схватилась за голову, – оч-ч-чень романтично. Александр, ты безнадёжен. Что за пережитки прошлого. У нас вообще-то уже почти 2012-й год на улице и политкорректность.

Брат молчал.

– Но ты знаешь… – скривила губы его сестра, – а ей, между прочим, пойдёт. Она такая… саксоночка, такая Сасенак. Главное, чтобы она не обиделась и поняла тебя правильно.

– Она поймёт. – Он ухмылялся, распахивая перед сестрой дверь её комнаты. Он уже всё решил. – Она всегда меня правильно понимает. Да и вообще, она всё делает правильно, вернее, как я люблю.

Он довёл девчушку до постели, отогнул ей одеяло и придерживал его, пока она укладывалась. После чего накрыл её до подбородка.

– Передавай ей привет от меня и передай спасибо за подарок – мне мама отдала его сейчас дома, – напутствовала сестра брата, укладываясь в постель. – Но всё равно, скажи, что если она тебя обидит, то будет иметь дело со мной.

– Не переживай. Она сделает меня счастливым. Обязательно. Вот увидишь.

– На самом деле я очень рада за тебя. А можно, когда вы будете жить вместе в Оксфорде, я приеду к вам в гости, можно?

Александр поцеловал сестру в лоб.

– Нужно.

– Ой, как здорово! Спокойной ночи и хорошей погоды вам в горах. А куда вы поедете?

– Спасибо. Сначала на Торридон, а там посмотрим.

– Вау! Круто!

– Угу.

– Тейлор ездила туда с родителями летом. И, кажется, ещё Саймон там был. Там классно!

– Угу. Ладно. Уже очень поздно, а мне завтра рано выезжать. Спокойной ночи. Спи, – и, сказав это, он вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

Мистер Фортескью всю свою взрослую жизнь мечтал отрастить усы. Будучи солидным ученым мужем, он хотел и выглядеть таковым же – умным и с усами. Привести, так сказать, в соответствие форму и содержание. Но у него всё никак не получалось – то руки не доходили, то терпения не хватало. Всё-таки подобного рода украшению мужского лица необходимы постоянное внимание и усилия в содержании, а в своих полевых условиях и сменяющей их бесконечной череде квартир в различных уголках света ни того, ни другого археолог позволить себе не мог – наука требовала жертв.

Но то, что не позволено быку, то позволено Юпитеру – как только мужчина покончил со своим космополитизмом и попробовал примерить жизнь эндемика, то тут же вплотную занялся своей внешностью. И у него получилось! Кто на пенсии берёт себе собаку, кто кошку, кто выращивает цветы или помидоры, дядюшка, понимая, что всё вышеперечисленное, при его тщательном уходе, ждёт жалкое существование, а впоследствии, не исключено, что и бесславная погибель, во главе с ним самим, завёл себе усы.

Усы получились светлые, густые, ровные, щетина легла аккуратно и равномерно, будто взошла первоклассно засеянная пшеница. Счастливый обладатель сего роскошества подстригал его ножницами в ванной у зеркала, часто мыл с мылом после еды и просушивал феном. Он наслаждался.

Именно в них он и улыбался этим ранним утром, усаживая свою племянницу в такси и провожая её «в Оксфорд». Ситуация казалась ему презабавнейшей.

Всё дело в том, что Жаклин не смогла соврать своему дядюшке Ламу. Не получилось.

Во-первых, он её вырастил. Одно это могло заставить племянницу как максимум замаркировать свой столь поспешный отъезд грифом «Совершенно секретно» и как минимум просто промычать что-то нечленораздельное на манер: «Мне надо домой».

Во-вторых, дядюшка уже изрядно пожил на свете и был мудр.

В-третьих, племянница пыталась, но так и не смогла вспомнить, когда бы ей случалось уличить во лжи самого дядюшку. Недомолвки и уходы от тем были, но вот лжи она не припомнила.

Ну, и, в-четвёртых, девушке всё-таки очень хотелось узнать, что обо всём этом скажет её опекун, что он по этому поводу думает. Тем более, что когда она повторила ему свою историю о себе и Чарльзе, рассказанную Эшли несколькими часами ранее, то, описывая мужа, невольно ловила себя на мысли, что примерно всё то же самое можно отнести и к её дядюшке, с той лишь разницей, что у последнего хватило трезвости взгляда на ситуацию, чтобы отдавать себе отчет в далеко не самом лучшем качестве себя как супруга и главы семьи и сквозь всю свою жизнь высоко пронести знамя своей трепетной взаимной любви с археологией и союза с ней же.

Дядюшка долго молчал. Было видно, что он понимает, насколько важны его слова для племянницы и не хотел болтать первое, что пришло в голову.

Племянница ждала. Они сидели за вечерним чаем на кухне.

– Ты прости меня, девочка, – вымолвил, наконец, качая головой, мистер Фортескью, – я был… плохим опекуном.

Жак опешила.

– Мой бог, дядюшка, о чем ты говоришь?

– Я… не перебивай меня, – в нетерпении опять покачал он головой, – я сам собьюсь. – Мужчина тяжело вздохнул. – Я… очень обрадовался, когда ты встретила Чарльза. – Старый археолог говорил медленно, подбирая слова. – Правда, обрадовался. Всё-таки, согласись, он не так уж плох: надёжен, грамотен, перспективен, – мужчина загибал пальцы, – всё это обещает благополучие. Мда… благополучие. Меня тогда так осчастливило, что ты разделяешь моё видение ситуации, раз уж выходишь за него замуж. Я был эгоистом, Жаклин, окончательным эгоистом. Мне, признаться, и в голову не пришло, что ты можешь быть с ним настолько… сама не своя, не разглядел я в тебе этого.

– Ты и не должен был.

– Мда… может и не должен. Но мог. И поэтому я очень рад, что ты… ты только посмотри на себя Жак! – мистер Фортескью радушно развёл руки и в восхищении смотрел на племянницу. – Ты вся светишься, когда говоришь об Алексе! Тебя буквально не узнать! Я очень рад за тебя, девочка моя. – Он похлопал девушку по руке, лежащей на столе.