Ну и, конечно же, свою любимую хозяйку очень даже неплохо развлекала и отвлекала Сула, смешно таская в зубах из комнаты в комнату всякие разные ненужные тряпки, волоча их за собой как шлейф. Их ей отдали на откуп сердобольные владельцы, видя, как щенок пытается всё время стянуть одежду с вешалки в прихожей и прямо-таки ломится в платяной шкаф в надежде что-нибудь урвать для себя – так ей нравились все эти мягкие, тряпичные штуки, висевшие на вешалках, она любила вить себе из них гнёзда, складывая всё это богатство в одну большую несуразную кучу и водружать себя на неё как на постамент. Чарльз называл её за это «барахольщицей» или просто «настоящей женщиной».

Но Жаклин всё равно опять очень сильно скучала по МакЛарену. Постоянно. Почти как раньше, только теперь уже всё происходило по-иному. Сейчас ей было что вспомнить, на что надеяться и о чем помечтать. И она вспоминала, и надеялась, и мечтала. Правда, когда дело доходило до последнего, девушка терялась и начинала метаться от программы «минимум» к программе «максимум» и обратно, не в силах определиться с тем, сколько чистой, наглой мечты ей можно добавлять в картинки в её воображении, какое процентное соотношение фантазии и реальности она может себе позволить? Представить, как они с Алексом всё-таки смогут прогуляться по городу и накупить всяких вкусностей к чаю? Как они займутся сексом? Или даже любовью? Как они начнут встречаться? Или как они будут встречаться, ни от кого не скрываясь? То, как они станут жить семьёй? Подумав о последнем, мечтательница скрепя сердце не могла не признать, что картинка вырисовывается весьма абсурдная. И расстроилась. В глубине души всё это время, не переставая, не отвлекаясь на всякие мелочи, не оглядываясь на различные помехи и, самое главное, послав подальше здравый смысл и всё, что к нему прилагается, она всё еще хотела его ребёнка и ничего не могла с этим поделать. Вот хотела и всё. Хотела.

Добавляли досады и мысли о том, что если бы не болезнь, она, может быть, именно сегодня, даже сейчас, вот в это самое мгновение, натирала бы своего любимого пациента разогревающими гелями и наклеивала согревающие пластыри на его красивые торс и спину, и у него бы пошел процесс выздоровления и восстановления. Ведь наверняка, если бы он остался в Глазго, Алиса смогла бы позаботиться о своём сыне, а предоставленный самому себе он может запустить процесс, не имея ни малейшего понятия о его последствиях. И это всё при живой-то Жаклин, лежащей беспомощно всего в нескольких километрах. Безобразие.

Всё время думая о нём, она столь же постоянно боролась с желанием набрать его номер. Хотела услышать голос, поговорить, спросить, как здоровье и учеба, но, помня о его обещании позвонить первым, сдерживала себя из нежелания быть навязчивой. Поэтому влюблённая раз от раза брала себя в руки, запасалась терпением, и принималась ждать звонка, и очень надеялась, что он не звонит каждый день только лишь из-за боязни поставить её в неловкую ситуацию в присутствии Чарльза.

Чарльз.

Он пребывал в своём горе и всё еще оставался полон своей боли. От каких-либо «забегов в ширину» её мужа спасало только то, что тот никогда не был истеричным, психованным мужчиной. Не изменяя себе и сейчас, он оставался внешне всё так же спокоен, сосредоточен и задумчив, и больше походил на тутового шелкопряда внутри своего кокона, нежели на грозовой фронт внутри своего облака. Чарльз что-то вынашивал внутри себя, какое-то изменение в себе, и во что это выльется, судя по всему, вряд ли знал он сам.

С женой он оставался таким же, как и прежде: предусмотрительным, вежливым, интеллигентным и вполне себе равнодушным. Жаклин чувствовала, что для самого себя он её ни в чем не обвиняет, не укоряет и не считает виноватой в чем бы то ни было, а всё время о чем-то думает, и это «что-то» мало её касается.

У самой же девушки поведение супруга не вызывало абсолютно никакого протеста, ни внутреннего, ни внешнего – ни в малейшей степени. Сейчас свою задачу относительно него она видела только в избавлении его от необходимости выслушивать её воркования с Алексом по телефону, хоть и сомневалась, что Чарльз вообще обратит на это внимание. Но всё-таки рисковать не хотела – это были бы, при сложившихся обстоятельствах, лишние переживания для мужа, а этого Жаклин ему не желала – тому и так досталось.

Таким образом, держала свой телефон на беззвучном режиме, а потом перезванивала тем, с кем для себя видела необходимость или целесообразность в общении. Но во время недомогания с разговорами и вопросами знакомые и коллеги беспокоили её мало – в основном все знали, что она болеет, и не хотели тревожить.

Её ненаглядный позвонил в субботу, часов в десять утра. Пропущенный вызов Жак обнаружила, покончив с завтраком, почти сразу же, минут через десять-пятнадцать после самого звонка.

Пролежав два дня в лихорадке, разбитая ломотой в костях, она и не думала заставлять себя покушать. Даже вчера, в пятницу, почувствовав себя получше, тем не менее, всё еще не смогла проглотить хоть что-то из пищи, и когда Чарльз попытался накормить её фасолевым супом насильно, сдвинула брови и напомнила, что перед ним, на минуточку, врач, и врач сам знает, когда и чем насиловать свой организм. Но сегодня, проснувшись и увидев себя в зеркале в ванной комнате, больная поняла, что пора. Дальше тянуть уже нельзя. Правда, вид еды у неё всё еще не вызывал ничего, кроме чувства лени и бессилия, но девушка переборола себя и съела йогурт и десять ложек овсяной каши. А потом, обнаружив у себя в телефоне свежий звонок от Александр, восприняла его как вознаграждение за победу над собой.

Дождавшись, пока муж засядет в кабинете, решила перезвонить из спальни, со второго этажа.

– Алло, Джеки, привет. Я тут звонил тебе. Как ты себя чувствуешь? – выпалил парень на одном дыхании после второго гудка.

Жаклин почувствовала, что… да что там… от звуков его голоса она просто и заболевала, и выздоравливала одновременно. А еще успевала «таять» и завидовать самой себе.

– Привет. Я уже почти нормально. Кризис миновал, осталось только немного поднабраться сил. Завтра вот планирую выйти на улицу погулять с собакой. А как ты? Только честно, Алекс.

Тот засмеялся.

– Ну-у-у… если честно… кашляю только ночью. Но это остаточное явление и скоро пройдёт. Я на финишной прямой к выздоровлению.

– Оу, я рада. Палома просто волшебница, так быстро поставила тебя на ноги, – не удержалась ревнивый врач.

– Если бы я позвал Палому, боюсь, она бы залечила меня вплоть до инвалидности. Такая перспектива меня… – тут он хмыкнул, – не устраивает.

Доктор решила прощупать почву, ну, или, хорошо, нарваться на сравнение и комплимент.

– А какая перспектива устроила бы Александра МакЛарена?

– Эм-м-м… ну вот, если ты уже завтра планируешь прогулки, я бы хотел тебя увидеть, хотел бы с тобой прогуляться. Не хочешь прийти к нам на игру? Мы завтра играем на Баннистере с Вулфсонами.

Жаклин похолодела.

– Что? Что я слышу, Александр МакЛарен? Ты уже бегаешь по полю? – Она не кричала только лишь из боязни привлечь на крик мужа. – Алекс, ты в своём уме? На улице декабрь месяц!

– Ноябрь, Жак.

– Да какая разница!

– Ну, так ты сможешь прийти? Приходи, Джеки, пожалуйста, – гнул свою линию футболист.

«Надо же, – подумала девушка, умиляясь, – такой маленький, а уже такой мужчина».

– Пф-ф-ф… даже не сомневайся, – всё-таки не удержалась и фыркнула она, – я буду там и всё расскажу твоему тренеру. А еще Палому себе в помощь прихвачу. Вот дай я только до тебя доберусь – всего, до пяток, разотру и «Пульмексом», а сверху еще и «Эвкабалом», а потом так же всего обклею согревающими пластырями. А потом…

Но будущий клиент «Пульмекса» и «Эвкабала» быстро вышиб клин её врачебного накала клином своего мужского напора.

– Оу… а вот что будет, когда я до Вас доберусь, доктор Рочестер… – промурлыкал он в телефон.

У доктора тут же повылетали из головы все её медицинские термины, а так же общечеловеческие колкости и сарказмы, но зато как-то так мелькнуло подозрение, что её пациент не совсем трезв.