Я не любил математику и считал ее скучнейшим делом. И я был такой не один. А Мария Владимировна была влюблена в свой предмет. У нее был с ним явный роман, который она не пыталась скрывать. Когда она писала на доске «А+Б», казалось, что сейчас она допишет «=любовь». Когда она вычерчивала тонкими линиями плюсы и минусы, глаза ее лучились и она хорошела. Она наслаждалась своими линиями и числами. А я корпел над пустяковой задачей и не мог ее решить. Мне даже не могла помочь подсказка Зои Тереховко.

— Ну что, Поляков? — спросила, подойдя ко мне, Мария Владимировна.

— Не понимаю, — сказал я.

— Не понимаешь или не хочешь понять? Это же очень просто, нужно только немножко подумать. Ну вот, смотри…

И она, как будто переставляет в комнате мебель стала бережно передвигать числа.

Все было легко, просто, понятно, не вызывало никаких сомнений, и мне стало даже неловко, — как я мог этого не понимать. Но только Мария Владимировна отошла от меня, я сразу же перестал понимать, все цифры разбежались в стороны, и я никак не мог их собрать. Бухштаб, Гурьев, Кричинская, Мошкович, Чернов — все подали свои тетрадки, а я сидел над своей задачей, сопел, зачеркивал, но у меня ничего не получалось.

— Ну, как дела, Поляков? — спросила Мария Владимировна.

— Плохо, — сказал я. — Я не виноват, что у меня нет способностей к математике.

— Это возможно, но давай все-таки проверим Или к доске.

Я пошел к доске, как на казнь.

— Пиши условия задачи: в первый день недели в понедельник, ученику задали урок, который он должен был приготовить через семь дней. Но эпидемия дифтерита заставила прекратить занятия в классе. Она началась в четверг, и учеников распустили на четырнадцать дней. А предмет, по которому был задан урок, должен был состояться в субботу. Спрашивается, сколько дней ученик мог ничего не делать?

Задача мне пришлась по вкусу.

Я стал думать: эпидемия началась в четверг, значит, учеников распустили в четверг, через 14 дней был четверг, а суббота — это шестнадцатый день. Значит, готовить урок на 15-й день. Значит, 15 минус один — можно ничего не делать.

— Четырнадцать дней, — радостно воскликнул я, — целых две недели!

— Вот видишь, — сказала Мария Владимировна, — тебе нравится ничего не делать, тебя это увлекает, и ты сразу решил задачу. Значит, надо только заинтересоваться. Нет, у тебя есть способности.

Трудные были дни.

И хотя все делалось для нас — детей, хотя наши отцы и матери во всем отказывали себе, чтобы мы не ощущали голода и холода, но мы мерзли и часто мечтали о маленьком кусочке хлеба, о квадратике сахара, вместо надоевшего и тоже не столь частого сахарина, об оладиях из картофельной шелухи или о торте из пшеничной крупы.

В школе нам давали по одной вареной свекле или морковке, по крохотному кусочку масла или по ложке подсолнечного и по огрызку постного сахара. Брат и сестра Юра и Таня Чиркины не ели его, копили и однажды в день рождения Юры подали к столу вазу постного сахара — зеленые, розовые и бледно-голубые квадратики, произведшие на гостей потрясающее впечатление. Это был настоящий бал в комнате, освещенной самодельной коптилкой.

Гости сидели в перчатках и рукавицах, поджав под себя ноги, чтобы они не так мерзли…

И вот в один из этих дней в нашу школьную столовую привезли хлеб. Это было большое событие. Не так часто можно было увидеть — ладные черные кирпичики с подгорелой коркой. Время было бесхлебное, тяжелое, и запах свежего хлеба щекотал нервы и вызывал слюну.

Хлеб надо было точно и аккуратно нарезать по 25 граммов на человека. И на весь класс. На наш и на параллельный.

Дежурной по этому делу была назначена Ира Кричинская — рослая, сильная девочка с мальчишеской стрижкой, с большими карими глазами, говорившая легким баском и дававшая нам, мальчишкам, такие подзатыльники, что даже Штейдинг опасался встреч с нею. Она во всем была очень точной и хорошо рисовала.

Когда у нас устраивались благотворительные концерты, ей всегда поручали рисовать художественные программки, и она это делала отлично. Ее папа был известный архитектор, это он строил в Ленинграде знаменитую мечеть, чем мы очень гордились: отец нашей Иры!

И вот этой Ире был поручен весь наличный хлеб нашего класса.

Конечно, она чувствовала большую ответственность. Но одной ей было не управиться. Руки затекали от этой работы, и она попросила, чтобы ей прислали кого-нибудь в помощь. Выделили Вадима Попова. Вадик прибежал в столовую, увидел хлебные кирпичики. Столько хлеба он в последнее время видел только в журнале кинохроники и растерялся.

— Давай попробуем, — сказал он.

— Ни в коем случае! — возмутилась Ира. — Нам доверили этот хлеб, и мы должны распределить его с точностью до одного грамма между всеми.

— А если кто болен?

— Тем более он должен получить свою порцию.

— А если я хочу есть? Мне нужен для здоровья хоть крошечный кусочек.

— Я тебе отдам кусочек своего кусочка.

— Когда?

— Когда будем раздавать хлеб.

— А когда мы начнем раздавать?

— Когда нарежем и когда нам разрешат производить раздачу. Хватит болтать языком, давай режь.

И Попов начал резать.

— Нарезай аккуратнее.

Вадик был честный парень. Жизнь у него была нелегкая, он почти не видел свою маму, которая все время была на работе, дома у него было неуютно, холодно и питание было скудное даже по тому времени.

Он резал хлеб, подбирал осыпавшиеся еле заметные, липкие крошки и слизывал их языком с пальцев.

— Сколько мы должны нарезать порций?

— Шестьдесят две.

— Ершова больна и живет за городом, ее нет в Ленинграде. Можно кому-то отдать ее порцию. Я бы взял…

— Мы ее отдадим в столовую. Пусть делают с ней, что считают нужным…

— Знаешь что, Ирка? Ты как собака на сене — ни себе, ни другим. Неужели тебе жалко кусочек хлебца для товарища?

— Знаешь что, Вадим? Или режь, или я тебе дам по шее.

— Я сам тебе наверну.

— Во-первых, не имеешь права бить женщину, а во-вторых, не родился еще тот мальчишка, который бы поднял на меня руку. Режь, а я пойду за весами.

— А зачем еще весы?

— Чтобы проверить вес.

И Кричинская вышла из столовой.

Все, что было дальше, известно только Попову, и о его переживаниях я знаю только по его собственному признанию.

Вадька долго смотрел на отрезанные ломтики и думал:

— Собственно, что случится, если я отломлю крохотный кусочек и съем? Я поправлю свое здоровье, утолю свой голод, и никто об этом не узнает. Если Ирка станет проверять на весах, она не заметит пропажу одного-двух граммов. Следовательно, никто не будет знать. Кроме меня. А меня не будет мучить совесть.

А если будет? Совесть — очень странное и необъяснимое явление. Она проявляется вдруг неожиданно и тогда, когда ее совсем не ждешь. И уж тогда она начинает действовать. Я это знаю точно. У меня так же было, когда я упер у Шпрингенфельда его новый пенал. Два дня я радовался, а потом понял, что я не могу носить его в класс и он мне совсем не нужен. И когда я его раскрывал дома, я совсем не получал удовольствия.

Я смотрел на себя дома в зеркало и видел в зеркале вора. И мне не очень нравилось его глупое лицо. И я пришел в класс за полчаса до уроков и положил пенал в парту Шпрингенфельда.

Шпринг увидел его в парте и завопил на весь класс: «Пенал мой нашелся!»

И я тогда сказал: «Надо лучше смотреть, куда что кладешь, а не нахально подозревать своих товарищей!»

Шпринг сказал: «Извините», и я был очень доволен, а может быть, даже почти счастлив. Нет! Я скажу так: вопреки утверждениям некоторых ребят, совесть — это не пережиток прошлого, а факт настоящего, и от него даже, наверно, зависит будущее. Не буду ее испытывать, обойдусь без лишнего кусочка. А если все-таки отломить маленькую корочку? Уж наверняка никто не узнает… А совесть? А ну ее!..

И тут вернулась Кричинская с весами, и мы стали проверять нашу резьбу, докладывать кусочки и отрезать лишнее.