Время идет ощутимо и беспощадно. В 1906 году умирает Стасов, дружба с которым так наполнила и обогатила юность, — Стасов, который сразу так точно определил направленность молодого художника и так осмеивал и порицал эту направленность в дальнейшем.

Год 1910-й — год великих утрат России. Газеты сообщают о том, что в больнице для душевнобольных скончался старший сверстник, любимейший художник Рериха.

Он писал о многих своих современниках, отдавая им должное. Но ни о ком не писал с таким пониманием и восхищением:

«Врубель красиво говорит о природе; полутон березовой рощи с рефлексами белых стволов; тень кружев и шелка женских уборов; фейерверк бабочек; мерцанье аквариума; характер паутины кружев, про все это нужно послушать Врубеля художникам. Он мог бы подвинуть нашу молодежь, ибо часто мы перестаем выхватывать красивое, отрезать его от ненужного. Врубель мог бы поучить, как надо искать вещь; как можно портить работу свою, чтобы затем поднять ее на высоту еще большую… Не поражающее, а завлекающее есть в работах Врубеля — верный признак их жизнеспособности на долгое время. Подобно очень немногим, шедшим только своею дорогою, в вещах Врубеля есть особый путь, подсказанный только природой. Эта большая дорога полна спусков и всходов. Врубель идет ею. Нам нужны такие художники.

Будем беречь Врубеля».

Теперь некого беречь.

Газеты 1910 года исполнены подробностей внезапной гибели Комиссаржевской — Самарканд, базар, черная оспа свирепствует в труппе, все выздоравливают, умирает одна Вера Федоровна; гроб несут на руках петербургскими проспектами до близкого кладбища, Блок читает стихи.

Газеты 1910 года, захлебываясь, сообщают подробности ухода Льва Толстого из Ясной Поляны, смерти Льва Толстого на станции Астапово. Этот уход осиротил Россию. Как сиротство, как рубеж переживают его и Рерихи: «Точно бы ушло что-то от самой России. Точно бы отграничилась жизнь».

Газеты 1910 года сообщают о смерти Куинджи. Он умирает тяжело, долго, в бреду, в помрачении сознания. Ученики дежурят возле него ночами — однажды Архип Иванович вскочил, выбежал на лестницу, упал. Беспокойный, исхудавший больной вырывается из рук дежурных, всматривается в полутьму: «Сколько вас?» — «Двое». — «А третий кто?»

Рерих самоотверженно дежурит у постели учителя, но не идет за его гробом, занят неотложными археологическими работами в Новгороде. От него — венок на гроб учителя. От него потом — памятник Архипу Ивановичу: бюст доброго Зевса в нише с крупной мозаикой — листьями по золотому фону.

Время ощутимо идет к катастрофе, к концу российской монархии, может быть, к концу мира. Обостряется ощущение пропасти между интеллигенцией и глухо ропщущим, обездоленным народом. Об этом народе пишет Горький, для этого народа работает Горький. Его повести десятых годов — «Детство», «В людях», его цикл рассказов «По Руси» — реальное отображение жизни «во глубине России» и ее характеров. Голос Горького звучит твердо и трезво: «Мне кажется, что большинство пишущих русских людей за последнее время забыло простые вещи: истина всегда там, где черт, — налево; единственно творческая оппозиция есть оппозиция угнетаемых угнетателям, вся история человечества строилась на крови и костях демократии».

Голоса большинства других писателей и художников глухи и смятенны. Для них будущее — катастрофа, конец всего сущего, Страшный суд. Словно каменная туча нависает над Россией и нет праведника, который мог бы отвести ее. Катастрофу пророчат не только присяжные пессимисты — эстетствующий во Христе Мережковский, тихо шелестящий о смерти и тлении Федор Сологуб. Исполнены мрака даже статьи Бенуа: «Завтра должно наступить новое возрождение. Многие это знают. Но где это завтра, когда оно наступит, какова-то будет остальная ночь? Во всяком случае, близко ныне к полночи, и заря сильно передвинулась к Востоку. Царит час безумства и оргий, час наибольшего озверения и самоубийственного отчаяния.

Быть может, перевал еще не пройден, и станет тьма еще чернее, и заря потухнет вовсе. Но там, за горизонтом, божественное светило не остановится, а обойдет весь свой круг и дойдет, когда наступит его час, разумеется, не предусмотримый… Ни к чему мольбы о скорейшем пришествии этого ужасного и радостного часа. Наступит он в свое время».

Тускнеют, темнеют краски поэтов-«младосимволистов», золото оборачивается чернотою, лазурное небо окрашивается заревом. Славящие жизнь хоры сменяются воплями из бездны:

так воспринимает свое время и будущее Александр Блок.

Так воспринимает свое время и будущее Николай Рерих.

Он продолжает свои живописные циклы-гимны дальнему прошлому. Трудятся пахари в мирных полях, святые угодники пасут стада и жнут рожь, как жнецы ярославских фресок. Пантелей-целитель собирает травы для болящих. Лунный народ-мехески молятся серебряному диску. В картине 1915 года «Волокут волоком» реальный, известный всем по учебникам истории волок, перевод ладей посуху из реки в реку, превращается в радостный символ чуда, свершаемого человеком. Похожие на лебедей ладьи скользят между холмами в едином прекрасном ритме дружного усилия.

Время застыло в этой живописи. Время живет в этой живописи. Гармоничное деятельное прошлое, где все равны, все сыты простым хлебом, все одеты в домотканые рубахи, — звучит укором настоящему. Простое равенство «Трех радостей» противостоит роскоши и нищете двадцатого века. Раздолья рек и лугов — оскудению, которое надвигается на российские просторы. Дружный рой древних людей — обществу, где личности отчуждены, равнодушны и жестоки друг к другу.

Но не эта гармония древнего славянства, богатырства, мирного труда, народных преданий и легенд определяет живопись Рериха десятых годов.

Из средневековой Европы, из первоначальной Руси он уходит куда-то на край света, на край бездны, где уже нет тоскующих над морем девушек и отроков, играющих на свирелях, нет человеческих селений — только горы, да пропасти, да небо, окрашенное заревом, да темные корабли — вестники недоброго. В горах стоят угрюмые замки и города-крепости — безлюдные, словно мертвые. Новый цикл картин, начатый в 1912 году: «Город осужденный». Город обложен гигантским Змеем: ни войти, ни выйти, очерчен магический круг, приходят последние времена. («Величайший интуитивист современности», — говорит Горький, выбирая эту картину.) Из пропасти в желтое, расплавленное небо поднимается голова огромного Змея — он кричит в небо, то ли взывая о помощи, то ли пророча земле последний час. Змей, Дракон — тоже образы народного искусства, но образы зловещие. Снова возникает в живописи Рериха изба смерти как обиталище Кащея. Картина «Зарево» — недвижно стоит возле замка рыцарь-страж, бессильный спасти его: пламя багровеет в окнах, разгорается над кровлей, окрашивает небо и землю. Картина «Ангел последний» — в огненных облаках, над пылающей землей стоит бесстрастный крылатый свидетель всеобщей гибели. Картина «Короны» — три короля ожесточенно бьются на низком морском берегу — тяжелы мечи, свирепа схватка. И короли не замечают, что нет на их головах корон, что короны уже тают в небе розовыми облаками. Картина «Вестник» — черный корабль стоит у высокого угрюмого берега, зловещи вести, принесенные им.

Грядет вселенская катастрофа.

Эта катастрофа, Страшный суд, который не писал Рерих для церквей, становится постоянной темой его картин. Суд, сотворенный самими людьми, проливающими кровь, пронзающими мечами друг друга, поджигающими замки и города.

Картины-символы, вернее, картины-аллегории, вовсе не затуманенные, но подчеркнуто однозначные. Образ исполинского Змея, образ пламени, не очищающего, но свирепого, губительного, возникает и не исчезает в картинах. Предчувствие мировой катастрофы сгущается в живописи Рериха, как сгущается оно в самой жизни, где соседствуют забастовки путиловцев, «Дягилевские сезоны» в Париже, «великая говорильня» Государственной думы, аресты депутатов-большевиков, реальный дележ мира великими державами и идеальные мечты о всеобщем человеческом братстве. Летом 1914 года всеобщее ожидание напрягается до предела и разрешается военными пожарами, артиллерийскими канонадами, газовыми атаками. Начинается четырехлетняя война — первая мировая. Русско-германский фронт растягивается от Балтики до Карпат; окопы рассекают землю Беловежской Пущи, Галиции. В галицийском имении Стравинского гибнут эскизы «Весны Священной» и «Ункрада». На западе немецкие войска быстро идут к французской границе через маленькую Бельгию:

«Германские империалисты бесстыдно нарушили нейтралитет Бельгии, как делали всегда и везде воюющие государства, попиравшие в случае надобности все договорные обязательства» (Ленин).

В эти дни Морис Метерлинк, автор «Тентажиля» и «Малэн», пишет реальнейшую пьесу о бургомистре бельгийского городка, которого расстреливают немцы. Трепетный, многозначительно-бесплотный диалог сменяется вполне прозаическим рассказом: «Поймал пулю в локоть под Эршотом… Город вчера заняли немцы, но я не стал дожидаться, пока они меня накроют… Дали мне вот эти крестьянские отрепья, и я смотал удочки… Попытаюсь догнать моих стрелков…»

В эти дни Рерих — в числе тех, кто поднимает голос в защиту Бельгии, Рерих — ревностный устроитель сборов для раненых, для госпиталей; председатель комиссии по организации художественных мастерских «для увечных и раненых воинов». Отзвуки этой деятельности — в десятках писем: