В словах его был уксус, на лбу — морщины изумления.

— Расчищено все, музеи, книги. Чего вам еще надо?.. Что ты меня мучаешь? Сходи-ка на пустырь, посмотри, что там раньше было и что сейчас.

— Был хороший березовый лес, который свели.

Никин ворчал:

— Технику письма не изучаете, работа ваша некачественная, картины пишете на несколько лет, да и тех не стоят. А хорошее полотно должно стоять лет двести.

— Да кому я буду нужен через двести лет? — начинал сердиться Павел. И видел, что в наивном лице старика не было ни доброты, ни старческой мудрости. Оно страстное, оно лишенное покоя.

…От Никина он пошел по другим мастерским, что были рядом. Но живописцы разъехались на этюды, дверь чужанинской мастерской была на замке. Работали только графики и скульпторы.

Графики на станках тискали эстампы в две краски (установился хороший спрос, и они спешили). И стучал-стучал в мастерской Ананьев, рубил из камня дам, похожих на идолов с острова Пасхи. Был он потный, красный, в каменной крошке.

Во дворе Ольшин, нацепив очки синего стекла, сваривал ежа из проволоки. Голыми руками гнул ее — толстенную, потом брызгался электрическими синими искрами. (Свои изделия он обливал водой, чтобы те, заржавев, приобрели фактурное звучание.)

Надо было уходить. Павел, сокращая дорогу, свернул на пустырь, в промежуток строящихся домов и железнодорожной ветки.

Все здесь было изрыто, все искорежено.

В травах валялись ржавые железяки (около них лебеда росла особенно сытая). Росли кашки и клевера. Было изобилие вялых листьев мать-и-мачехи.

Павел сел на разбитый кусок бетона.

— «Предатель света»… — пробормотал он. — Ядовитый старик, оса, можно сказать. «Предатель света!» Надо же было подобрать такое неприятное сочетание слов. Ну, назвал бы дураком.

Но в то же время Павел смотрел на город, омытый недавним дождем. Он думал, что только акварель дает воздушность и свет, но это несерьезно — акварель! Она прозрачна, зато тонка и быстро выцветает. Но вообще-то старик прав, искусство живописи есть вылавливание света. Никин прав. Свет…

Взять этот вечер. Дождь усадил обратно на землю всю пыль, все плавающие в атмосфере частицы, и глаз брал местность на громадную глубину. И в то же самое время ходили водяные пары. В них то проступало, то пряталось солнце. Оно позади них, а все же в каждом влажном сгустке, в каждом проплывающем облаке Павел видел солнце, точившее свет.

— Как это понять, если рассматривать явление сугубо оптически? — бормотал Павел. — Эти облака?

…Исчезли нежные. Зато проходит облако цвета гнева — раскаленное. Вот плывет сажное, будто ночевавшее где-то на угольном складе, как бездомный пес. А вот облако — космический корабль… Из-за него просунулись вверх лучи, сияющие в влаге атмосферы… Снова брызнул дождь, длинными солнечными струями падал вниз. По струям в землю скатывалось солнце. А если вообразить Землю, весь окутанный светом шарик?

Свет ведь двояк, он и пронизывает, он и окутывает все.

«Черт возьми, как я до сих пор не видел этого?» — дивился Павел.

Он решил писать, как видит, в прозрачной гамме и не слушать Лешку. Тот был глух к свету, был упорным сторонником тяжелых красок-кобальтов. Свет же получал смесями с цинковыми белилами, и потому его солнце отдавало известкой. Но многим это даже нравилось.

Теперь Павел ловил свет во всем. Ходил к реке с этюдником — следить игру света на донном песке. Поставив натюрморт, прослеживал свет в цветах, в теткином хрустальном бокале.

И в этой приятной рабочей суете он окончательно забыл Наташу.