Директоров рассказ об Иване Расеине потряс, заставил по-новому взглянуть на деревню, на задание, порученное им выполнять в подшефном районе.

Никаноров вспомнил свою родную деревню, отца, который неотрывно от земли прожил всю жизнь, порой не имея в достатке самого необходимого — хлеба и соли, вспомнил, как он жаловался ему на то, что у нас долго не доходили руки до деревни, до села. «Нам и хлеб даже, бывает, раз в неделю привезут. И врача не найти во всей округе. Есть в соседнем селе фельдшер. А что за кабинет у него? Убогая комнатенка. С одним окошком. Да полочка со склянками и разными банками. От чирея не может как следует вылечить». Отец курил и бесстрастно ругался.

— Мы свое задание выполним! — заверил, вставая, Никаноров.

Его поддержали остальные.

Закрывая совещание, Кленов просил все согласовать и обсудить на месте еще раз, чтоб взяться по-настоящему за дело, и когда стали расходиться, сказал Никанорову:

— Останьтесь на минуту, Тимофей Александрович. — Подошел к дивану и предложил присесть рядом. — К сожалению, ничего хорошего сказать не могу. Жены вашей нигде не обнаружили. У милиции есть последний шанс — объявить всесоюзный розыск. Схема отработана: размножат фотографию. Потом разошлют по участкам — и найдут вашу жену, если она жива.

— Вот именно, «если жива», — глухим, словно другим голосом, в задумчивости согласился Никаноров.

— Поэтому, — предлагал Кленов, — давайте подождем немного еще. И не будем делать преждевременных выводов.

Никаноров тяжело вздохнул и согласно кивнул головой, потом, пожав на прощанье руку Кленову, поехал на завод.

Как всегда, перед оперативкой Никаноров находился в кабинете один. Ему нравилось это уединение. И хотя внешне он казался спокоен, в действительности мозг его напряженно работал. Перелистав материалы к оперативке, он сделал несколько пометок в блокноте, потом позвонил главному диспетчеру.

— Принесите мне данные по двадцать второму и шестьдесят девятому кольцу. Это первое. Второе: проверьте вот эти позиции — 0128, 0225, 0160. Звонили из министерства. В этой декаде ими плохо обеспечиваем Ульяновск и Тольятти. Проследите, чтоб не подвели.

— Хорошо, Тимофей Александрович, Ульяновск и Тольятти я возьму под контроль.

Вскоре данные, которые затребовал директор, лежали на его столе. Пробежав по столбикам цифр и сравнив их с теми, что были в записке, продиктованной из министерства, Никаноров успокоился: расхождений больших не было. На лбу его расправились складки, и вскоре он уже полностью переключился на свои личные пометки, знаки вопросов, на точечки, которых в блокноте было множество.

Двадцать ноль-ноль. Пора начинать.

Никаноров, слегка повернувшись влево, включил пульт, и огоньки замигали на панели, вызывая какое-то радостное оживление.

— Пружинный, как обстановка? У вас тридцать тонн отставание по клапану. По кольцу. Мы уже говорили с вами. В чем дело? И о работе транспорта прошу доложить, Виктор Петрович.

— Говорит Зарубин, — новый начальник пружинного цеха, хотя в производстве и не был новичком, но волновался. — Тимофей Александрович, вы правы: обстановка у нас не из лучших. Но дело не в нас. Во-первых, металл на клапан подали бракованный: ломался. Пока меняли маршрут, темп потеряли. Теперь металл получили. Хороший металл. Почему так говорю? Потому что сейчас закончили наладку: пружина пошла. Но если не дадут три погрузчика, причем до утра, а не на час-два, то план не гарантирую. И еще одна просьба.

— Виктор Петрович, — перебил его Никаноров, — вы не ответили на мой вопрос, а уже с просьбами.

— Извините, Тимофей Александрович. По кольцу, заверяю вас, закроем все позиции.

Никаноров улыбнулся. Ему определенно нравился этот крепкий, загорелый холостяк Зарубин, любивший носить рубашку в крупную клетку. Эта его рубашка и привлекла внимание Никанорова: как ни придет директор в библиотеку, где он любил порыться в новинках и сам, за столом уже сидит этот крепыш. С тетрадками, с книжками. Никаноров поинтересовался у библиотекаря, что, дескать, за парень? Оказывается, крепыш в рубашке с крупными клетками работает начальником участка, готовится к защите кандидатской. На заводе оказался по распределению. Директор записал фамилию, а потом потребовал его личное дело. Послужной список Зарубина его устраивал — из самой гущи народа: тракторист колхоза «Парижская коммуна», армия, институт, цех автонормалей, где работал мастером, потом начальником участка. Никаноров пригласил его к себе. И вот прошло всего несколько месяцев, как в пружинном заговорили, что рука у Зарубина твердая.

Чувствуя, что немного отвлекся, Никаноров поспешно произнес:

— Слушаю вашу просьбу, Виктор Петрович.

— Прошу отдел сбыта, чтоб вагонами меня не зажимал. И транспортом помогите. У меня все, — окрепшим и более уверенным голосом высказал Зарубин.

— Заготовительный, что у вас с клапаном? — продолжал оперативку Никаноров.

— Проталин говорит. Задержка, Тимофей Александрович, вышла — мотор сгорел. В тринадцать часов случилось. Пока меняли… Но мы работаем на двух станах. Металл будет.

— По пружинному, — подводил итоги Никаноров, — вагоны цеху дать. Северков, почему погрузчиками не обеспечили?

— Аккумуляторы сели. Заряжаем. Да и людей у меня больше нет. Хоть сам за баранку садись.

«Наверняка, Зарубину подножку ставит, — подумал Никаноров. — Кому ставит? Конечно, не Зарубину, а мне за своего друга».

Никаноров выпрямился и более жестко заговорил в микрофон, чем-то напоминающий миниатюрную головку змеи:

— Заряжать, товарищ Северков, надо не в рабочее время. Предусматривайте на будущее. О людях заботьтесь сами. Вы начальник цеха. И как это сделать — знаете. А если нет людей, можете попробовать сами. Не возражаю. Порулите. Это никогда не лишне. — Никаноров переключился на корпус холодной высадки. — Доложите обстановку, Кузьма Петрович.

— По тоннажу, по валу… декаду… по… завал, — пробурчал в эфир Фанфаронов.

— Непонятно. Говорите в микрофон. Нормально. И не кричите, если не трудно.

— По тоннажу, по валу, говорю, декаду вытянул. По номенклатуре — завал. Особенно М‑6, М‑8.

— Как же так, Кузьма Петрович? Я ведь вас просил лично проследить за болтами этих позиций?

— Виноват, Тимофей Александрович, где-то не дожал.

— Надо не жать, а организовывать. И спрашивать. Чтоб производственный механизм как часы работал.

— Всю вину на себя брать не могу. И не собираюсь. Не в первый раз подвел Яктагузов. Замучил с этими шурупными плашками. А его никто не ругает, никто с него не спрашивает. Ему только знамена присуждают.

«Ну, прорвало», — подумал Никаноров и приостановил:

— К чему так злобно говорите? Он же коллега. Организуйте работу в корпусе, как у Яктагузова, и у вас будут знамена. С инструментальщиками мы сами разберемся. Я на днях лично зайду к ним. У вас, Кузьма Петрович, другая причина. Вы темп потеряли. Потеряли после первой декады, когда линии на втором участке были выведены из строя. Ваш метод — это вчерашний день. Теперь другое требуется. Научная, рассчитанная по часам и минутам организация труда. Основа же всего — ответственность и дисциплина. Это касается всех, товарищи. Психология многих должна стать другой. Предупреждаю: спрашивать за выполнение государственного, — Никаноров интонацией голоса выделил последнее слово, — государственного плана буду со всей строгостью.

Выслушав отчеты руководителей других цехов, Никаноров подвел итог чуть ли не одной фразой:

— Темп не сбавлять. Не расслабляться. Много претензий к автотранспортному, железнодорожному цехам, отделам снабжения и сбыта. Руководителей этих подразделений прошу учесть все замечания и снять вопросы с повестки дня. Об исполнении доложите завтра. Теперь о строительстве АПР. Прошу, Разживин, кратко информируйте, что сделано.

— Говорит начальник строительного цеха Разживин. Обстановка, Тимофей Александрович, на объекте не простая. Но дело движется. Монтажники устанавливают мостовые краны. Мы закончили перекрытие пролетов. Ведем, вернее заканчиваем остекление. Кругом — горы мусора. У нас нет подсобников. Цеха зажимают. И вообще еще раз говорю: людей маловато.

— Почему маловато? — Никаноров сделал паузу. И тут же, не дожидаясь ответа Разживина, продолжил: — Спросите с цехов, потребуйте выделения по разнарядке. Исполнение кому поручено?

— Мне.

— Так исполняйте. Поработайте с коллегами, а завтра, к концу дня, доложите обстановку. С вами все. Теперь мне хотелось бы послушать секретаря комитета комсомола. Иван Николаевич, как у вас насчет стройки?

— Тимофей Александрович, — начал Перьев. — Докладываю: над строительством АПР берем шефство. Решение комитет принял. Сегодня во вторую смену первый выход: сто комсомольцев. Лично сам, вместе с прорабом, организовывал их работу. Площадка от мусора будет очищена. В помощь монтажникам, электрикам, слесарям подбираем специальные группы. В комитете вывешен график, в нем каждой комсомольской организации определены численность и время. Ответственный — Перьев.

— Прошу, Иван Николаевич, не ослаблять контроль над стройкой. Для нас АПР — все. Это стабилизация работы завода. Это — победа. Теперь у меня вопрос к Бухтарову и Фанфаронову: ответьте, почему у вас отставание по анодированной продукции? На старом оборудовании — дело не улучшится. Так и будете хромать. Надо форсировать пуск автоматов покрытия. Вашей руки на монтаже не чувствуется. Неувязок оказалось гораздо больше, чем мы предполагали. Главный инженер лучше вас следит за агрегатами. Почему в корпусе, товарищ Фанфаронов, так долго возятся с лентой передвижения? Что, до сих пор барабаны останавливаются не против ванн?