— Не могу сказать. Не в курсе, — хрипло, подавленно ответил Фанфаронов.

— Что значит: «Не могу сказать». «Не в курсе». Вас что, не интересует пуск автомата? Нравится воевать с красным цветом? Мы не позволим давить нас дефицитом. «Не могу сказать». Директору, главному инженеру завода надо знать, а товарищу Фанфаронову наплевать. Запомните все: на оперативку, на совещание четырехугольника прошу приходить максимально осведомленными. Тех, кто не знает дел цеха, буду оставлять для беседы. И не о звездах и луне, не о хоккее и шахматах — о соответствии занимаемой должности.

Никаноров неожиданно умолк — в голове его созрело решение. Раз без конфликта с общественностью Фанфаронова убрать пока нельзя, придется ускорить перестройку. Устраним это ненужное звено — корпус. Оставим в нем цехи. Начальник цеха — директор завода. Начальники цехов, думал Никаноров, молодые. Все с высшим образованием. С ними работать можно.

В эфире было тихо. И если бы знал Фанфаронов, что в этой тишине решается его судьба, он, наверное, нарушил бы эту тишину, взорвался, и голос у него был бы не хрипло подавленный, а разгневанно-обиженный.

Выдержав паузу, Никаноров несколько посветлел и голосом без прежней холодности спросил:

— Цех автонормалей, что у вас с центрифугой для сушки?

— Мы уже отладили, — уверенно отвечал Бухтаров. — Как раз перед оперативкой закончили. Перекос при монтаже был.

— Спасибо, хоть вы порадовали. Тем не менее, оба, вы, Бухтаров и Фанфаронов, в первую очередь, отвечаете за пуск автоматов. Думаю, настала пора уяснить, что с пуском этих агрегатов десять операций полностью автоматизируются. Повысится культура производства. Людям и труд станет в радость. Даже на таких громадинах. И в этом мне приходится убеждать тех, кто сам должен надоедать мне по разным вопросам, связанным с пуском. С завтрашнего дня прошу каждого из вас докладывать о ходе монтажа и отладки не главному инженеру, а мне. Дело в том, что Андрей Семенович уезжает за границу. На сегодня все. Оперативка закончена. Напряжение и темп прошу не ослаблять. С первых дней. Желаю удачи. До свидания.

Никаноров облегченно вздохнул и принялся убирать бумаги со стола в сейф, потом перевернул страницу — и его взору предстал столбик новых вопросов, он бегло пробежал их, чтобы дать заряд мозгам, чтоб зрело решение, и только успел захлопнуть блокнот, как по городскому телефону позвонил сын:

— Папа, ты скоро придешь?

— Уже собираюсь.

— Насчет мамы ничего не прояснилось?

— Ничего, сынок. Пока все без перемен. Я скоро приду, поговорим подробней.

— Приходи быстрей. Дед приехал.

— Ладно, Вадим, скоро буду. — А про себя подумал: как бы хорошо было, если бы сейчас дома хозяйничала Марина. Все умела и успевала делать сама. И как вкусно готовила. Да разве в этом дело? Сами бы все сделали, лишь бы она жила дома.

…Совместная жизнь Никанорова с Мариной началась, как и у многих других его одногодков: еле концы с концами сводили. На черный день откладывать было нечего, и они особо не сожалели об этом. Первые годы супруги жили у дяди Никанорова, Григория. Дом у него — под стать хозяину, добротный, пятистенный, под железной крышей, с небольшим пристроем, в котором он и поселил своего племянника, — утопал в зелени. Но зелень была не столько эстетическая, сколько, с крестьянской точки зрения, практическая: яблони, вишни, смородина, крыжовник, малина — словом, все, что родило и что можно было есть. Крестьянин чистых кровей, хотя и жил в городе, Григорий по-прежнему любил землю, и к тем, кто смотрел на землю, как на кормилицу, относился почтительно. Считая, что племянник его из-за науки своей от земли еще окончательно не оторвался, он отдал ему небольшой участочек, перед окнами, напутствуя:

— Клочок земли не страх какой, но прокормит, если не поленитесь. — Дядя хитро улыбнулся, похлопал Тимофея по плечу: — Ленивых в роду Никаноровых не было.

Оправдывая доверие, молодые посадили на участке всего понемногу: помидоров, лука, огурцов, а по краям, узкой полоской, для красоты — мак. И еще: Марина с трудом отвоевала грядочку под цветы. Она любила цветы, при виде их лицо ее добрело, становилось для Тимофея еще милее. И когда они полностью созревали, Марина нарезала букет и ставила вазу с цветами на середину стола, довольная и какая-то просветленная.

— Раз ты мне не даришь цветы, я сама себе подарок сделала. Ты посмотри, Тим, красота какая! Сразу и в комнате стало уютнее. Неужели ты не понимаешь этого?

— Кому нужна эта мертвая красота? — возмущался Тимофей.

— Она не мертвая! Цветы живут. Они в воде. Живут они!

— Нет, они умирают. Красота тогда настоящая, когда развивается в естественных условиях. В природе, а не в твоей стекляшке.

Это был единственный в их жизни конфликт, и с того раза Никаноров всегда стал покупать Марине цветы, хотя от своих взглядов не отказался. И уже много лет спустя, после того как первый космонавт мира Юрий Гагарин сделал виток вокруг планеты, а потом трагически погиб, Никанорову попалась в руки книга Юрия Нагибина «Переулки моего детства», где в новеллах о космонавте Никаноров вычитал, что Гагарин ненавидел цветы в горшках и вазах и постоянно грозился выбросить их на помойку. Его возмущало насилие над природой растения, которому место в поле и в лесу, а не в комнатной духоте.

— Понимаешь, Марина, какое совпадение? «Его возмущало насилие над природой растения». А мы? Что делаем мы? И ты в частности? Ты безжалостно выщипываешь их, эти бедные растения, словно перья с живой птицы. Каково, а?

Марина прочитывала нагибинские строчки о космонавтах, улыбалась натянуто, неестественно и молчала.

Каждый оставался при своем. А потом, потом она со своими подругами с фабрики, где работала инженером по бризу, поехала за грибами…

В кабинет директора вошел главный диспетчер завода.

— Тимофей Александрович, по заданию министра все сделано. Сам проверил.

— Хорошо. Проследите, чтоб вовремя отправили, — отпустив диспетчера, Никаноров поднялся. Надо торопиться, подумал он. Ведь отец приехал. Вот как получается, отец чаще находит время, чтоб навестить нас. Почему у нас никогда для родителей не хватает времени? Может, они нас любят больше, чем мы их. Как бы ни было, отец опять приехал. А когда я был у него в последний раз?

Редко выбирался Никаноров в родные края, хотя тянуло туда, иногда они ему снились, он просыпался и давал себе слово — обязательно съездить в село, пройтись по памятным местам детства и юности. А главное — порадовать мать и отца.

Это было в грибную пору. Никаноров-старший передал ему через однополчанина, что грибов — косой коси и чтоб не теряли ни одного дня, иначе слой пройдет. И Никаноров, забрав свое семейство, взялся за руль новой «Волги», которую ему тоже хотелось посмотреть в дороге, как она поведет себя.

Доехали хорошо. У дома их встретил отец. Не торопясь, сноровисто раскрыл ворота, подготовил в один миг место для машины, убрав пустые бочки и ошкуренные бревна, радостно приговаривая:

— Наконец-то пожаловали. Думал, уж и не приедут. Ан, обрадовали. И правильно сделали. Утра туманные, а ночи теплые — и грибы идут, как на дрожжах. Давно такого не бывало. Сразу сейчас и подготовимся, а потом и застолье справим.

Довольный, отец бегал по подворью, шумел, разогнал кур на погребе, в сенях нечаянно наступил на дремавшего в углу Шарика, жалея, матюкнул его, чтоб под ногами не болтался и настойчиво продолжал поиски своих облегченных резиновых сапог. Потом, с досады махнув рукой на эти невесть куда запропастившиеся сапоги, уселся возле дома, перед окнами, вынул кисет с махоркой и закурил.

— Едрена жисть, куда подевались эти сапоги. Вроде, как на днях видел, а не найду. Мать, — окликнул он проходившую в погреб за соленьями и молоком жену, — ты, случаем, не видела сапоги?

— Это урезаны которы?

— Они самые.

— Дак ведь они у тебя в корзине. Фуфайкой прикрыты.

— Совсем память отшибло, — не убирая кисет в карман, сетовал Никаноров-старший. Кисет на виду он всегда держал долго, чтоб обратить внимание и завести разговор о нем. В войну его подарила жена, к дню Красной Армии. И в одном из боев пуля пробила кисет, а тела не коснулась.

— Мать сказывает, что кисет заговорила. Вот ведь как в жизни бывает. А то, говорят, нет судьбы. Каждому человеку свое на роду написано. Рядом люди, может, и лучше, чем я, — полегли. А меня не задело. Правда, и я не лыком шит.

Возле отца собралась целая толпа — большинство родные, узнавшие, что приехал Тимофей на своей «Волге». Вскоре всех позвали в дом. «Посидеть и поговорить, — подумал Никаноров, — придется долго». И он не ошибся.

Устав с дороги, спали хорошо, но всего часа четыре. Однако встали дружно. Быстро умылись, собрались, выпили по кружке топленого молока и пошли в лес — благо, дед все собрал загодя.

Грибы, хотя и нечасто, но попадались на полянах, по двадцать штук, разной величины и нечервивые. Однако Никанорова поражало не это, а удивительная тишина, стоявшая в лесу. Что, подумал он, здесь разве нет никакой живности? Может, рано? А когда появилось над лесом солнце, спросил отца:

— А почему в лесу такая тишь?

Никаноров-старший довольно улыбнулся:

— Догадался! А я иду и мыслю держу: заметит аль не заметит? Заметил. Это хорошо. Сохранилась в тебе наша, крестьянская закваска. Усек, значит, что лес другим стал. Все дело в химии и мелиорации. Да, в передовой химии. Программной мелиорации, все по линии прогресса, по науке. А на деле — ни птицы, ни зайца, ни прочей живности не стало. Уж сколько мы протопали, а никакого даже стервятника, ни дятла не встретили. Вот сейчас перейдем в другой, фрулиминский лес, и что увидишь — глазам не поверишь. — И он замолчал.

Так и шли молча, наверное, около получаса. Потом вдруг стало светло — бор кончился. И взгляду Никанорова предстала ужасная картина: в заболоченной низине торчали голые стволы деревьев, без листьев, без верхушек.