«Ильич оказался на редкость дотошным, просто не знаю, как это случилось, но все же выследил нас. ...

«Ильич оказался на редкость дотошным, просто не знаю, как это случилось, но все же выследил нас. После тренировки мы договорились встретиться и немного погулять с Любой по городу, сходить на выставку художников Поволжья.

Солнечно. На исходе март. Днем доходит до семи градусов тепла, а к вечеру холодает: иногда от ноля до пяти градусов мороза. Хожу без головного убора, в джинсах и японской куртке, которую мне подарил к дню рождения отец.

Я сидел на скамейке, возле памятника Добролюбову, что на театральной площади, и ждал Любу. У нее сегодня репетиция, здесь, в академическом. Я написал про театральную площадь. А ведь площади такой и нет. Официально. А так, негласно, она существует. Здесь всегда многолюдно. Особенно вечером, когда идут представления. Люди встречают счастливцев на всех направлениях и спрашивают: нет ли лишнего билетика. В театр попасть не так-то просто. Из его стен вышли ныне ставшие знаменитыми Нечайлов, Муряева. А Геннадий Расторгаев? Комментарии, как говорится, тут не требуются. Может, со временем и Люба станет звездой? Как же тогда мы будем с ней жить? Может, к ней и подступиться нельзя будет. А кем стану я? Чемпионом? А дальше что? Разве мало быть чемпионом? В спорте — это вершина. А кто ближе к своей вершине, я или Люба? Спортсмены на этой вершине долго не держатся. У артистов нахождение на ней куда длительнее. Да и популярность у них больше, чем у спортсменов. Ну и размечтался. А вот, со стороны служебного входа, появилась Люба. На ней было бледно-голубое полупальто, с чуть-чуть расширенными плечиками, а на голове — голубая шляпа, с длинными полями, голубые туфли и черные колготки с замысловатым рисунком. Выглядела она обалденно красиво. Эффектно. С ней вообще невозможно ходить — все засматриваются. Когда мы поздоровались, она подставила щеку и я поцеловал ее, потом взяла меня за руку, и мы неторопливо пошагали на выставку. До чего мне нравились такие прогулки! Мы говорили обо всем, что нас волновало, что нам казалось интересным. И говорили легко и свободно. У нас не было друг от друга никаких секретов. Хотя, наверное, это и не совсем так. У каждого человека все же есть в жизни такое, о чем он не поделится ни с кем. Даже с самым близким человеком. Неужели такое возможно? Что мне, к примеру, скрывать? Свои отношения с Ильичом? Может быть. У нас они особые. А кому это интересно? У таких, как Люба, мне кажется, всяких тайн больше. Они, красивые, и созданы для тайн. У нас с ней есть тайна. И она нас сближает. Особенно наши отношения укрепились после того, как мы несколько раз съездили к ним на дачу. По лестнице поднимались в мансарду. Там, что и говорить, холодновато. Но мы нашли выход из положения: стали включать электрокамин. От комнат, что внизу, Люба потеряла ключ. И на дачу мы ехали только тогда, когда дома у обоих кто-то был. В мансарде интересно. Но мне кажется, нас выследил сторож. И вообще, я не хотел ездить в сад, но разве против Любы устоишь? Хотя ты и мастер спорта. Сила всегда покоряется красоте.

После выставки Люба позвонила домой. Я стоял рядом и все слышал: ей ответила мать, сказав, видимо, что уйдет к кому-то в гости. И мы поехали к Любе. Не знаю, что со мной происходит. Я потерял голову. Ради Любы готов на все. У меня к ней самые серьезные намерения. Однако, вот что странно: она избегает разговоров на эту тему. Я спрашиваю ее:

— Почему ты не хочешь, чтоб все у нас было, как у людей?

— Разве у нас не как у людей?

— Ты же прекрасно понимаешь, о чем я?

— А тебя отношения наши не устраивают?

— Не в этом дело.

— Тебе что, плохо со мной? И давай сменим пластинку. У меня впереди выпускные экзамены. А сейчас, чтобы меня приняли в труппу театра, много будет зависеть от рекомендации Чубатого. Как он скажет, так и будет. Играть мне в основном составе или не играть — зависит полностью от него. Ты ведь хочешь, чтоб я играла?

— Конечно.

— Поэтому замуж мне сейчас нельзя. Надо детей рожать. А делать этого я не хочу.

— Почему?

— Фактура испортится. — Она неожиданно приподнялась. Взяла мои руки и приложила к своим грудям. — А ты не бойся! Потрогай. Какие они? Упругие?

Я кивнул головой.

— Ну так вот, — продолжила Люба. — После родов, когда начну кормить ребенка, груди обмякнут и повиснут, как у старухи. И живот одряхлеет. На нем складки появятся. И давай не будем об этом.

Она нагой пробежала по комнате, несколько раз повернулась на одной ноге, как балерина, помахала ножкой, потом остановилась около меня, сладко потянулась и сказала:

— Поцелуй и возьми меня. На руки. Мне нравится, когда ты меня носишь. Носишь ты, мой милый и сильный.

Мы пообедали и вышли погулять. Смешно или не смешно, но Люба потащила меня в кино.

Мне было приятно сидеть с Любой, прикасаться и чувствовать ее тепло, всю ее рядом с собой и думать о ней, моей любимой, единственной. И только одно маленько огорчало мои отношения с ней: она не хотела детей. Что же за семья без детей. Так и Никаноровы выведутся. А может, и в самом деле, пожить какой-то период без детей? Есть же такие семьи? Но ведь дети, всем известно, — цветы жизни. Я — отец. В этой роли я себя пока еще четко не представляю. Наверное, родители подскажут, как жить, где жить. А ведь вопрос: где жить? У нас или у них? А может, где-то одним? Где? Квартиру нам не поднесут на блюдечке. Лучше, если Люба согласится жить у нас. Да и к себе позовет — пойду. Я без нее уже не смогу! Не смогу! Я готов все время целовать и обнимать ее. И мне кажется, это желание безгранично. Как хорошо любить и быть любимым! В таких случаях даже и говорить не надо. Погас свет. И на экране, крупным планом, во всем величии и неповторимости, воспетый бессмертным гением Пушкина и выделенный лучами современных прожекторов, предстает всадник на вздыбленном коне. Петр Великий. Он и в самом деле велик. Это настоящая эмблема города Ленинграда! Герб его.

Все время в кино я думал о Любе. И уже одно то, что сейчас мы выйдем и расстанемся, меня печалило. Я думал только о ней — все остальное казалось мне незначительным, неинтересным. И даже бокс — мое будущее, моя слава, как говорил тренер, казался теперь приземленным, маленьким квадратом ринга. Видимо, все мое будущее — это Люба. И только Люба. Единственная. Неповторимая.

После сеанса я позвонил домой и сказал Вадику, что скоро приду. Меня, оказывается, спрашивал тренер. Интересно, зачем я ему понадобился?

Люба держалась за мою руку, изредка крепко сжимала ее и обворожительно поглядывала на меня снизу вверх. Неожиданно она посерьезнела.

— Недавно у нас были гости. Друзья папы по работе. Фанфаронов и Северков. Они долго сидели. И я слышала, как ругали директора завода. Считают, что он неправильно снял моего отца с должности начальника цеха. В случае с контейнером вина не его, а начальника участка. А тебе не кажется, Боря, что твой отец слишком несправедлив к моему?

— Это почему же?

— А потому, что за вину начальника участка он работает теперь мастером.

Я вспомнил, как в один из вечеров отец пришел с работы чем-то сильно расстроенный. Вадим, когда сели за стол, спросил, что случилось? И отец стал рассказывать про Романа Андреевича, про то, как в его цехе контейнер с отходами и браком отправили на автозавод. Такой скандал — на все министерство. Министр сам звонил и требовал строжайше наказать виновника. Что и было сделано. Мне было неприятно слушать характеристику Роману Андреевичу, которую давал ему мой отец. И я ушел к себе. Любе об этом не стал рассказывать. А в этот раз ответил:

— За действия отца я не отвечаю. Директор завода он. Пусть они сами разбираются, кто прав, кто виноват. В крайнем случае, есть высшие органы на это.

— До высших когда еще дойдет. А пока, может, ты поговоришь с Тимофеем Александровичем? Нельзя же быть таким жестоким, бесчеловечным. Может, отца в метизный назначит? Заместителем начальника цеха. Или участок пусть даст. Ведь отец всю жизнь заводу отдал. И нашей семье тоже жить надо. Если ты считаешь, что у нас с тобой все серьезно — попроси Тимофея Александровича. И я готова с тобой хоть завтра в ЗАГС. Или ты боишься отца? Только со мной в постели смелым стал. Ну, что притих? Отвечай.

Я молчал. Мне очень хотелось жениться на Любе. Очень! Но я не мог дать ей слово, что попрошу отца пересмотреть свое решение о Романе Андреевиче. Не мое это дело. Не знала Люба, что в нашей семье не заведено вести такие разговоры. Да и кто я такой, чтобы учить отца управлять заводом? Никогда в жизни не пойду на это. Я тоже знаю своего отца. Несправедливости он не допустит. И мне было обидно слышать, что лишь после моей просьбы об ее отце Люба согласна идти за меня замуж. Такая подачка мне не нужна. Я умышленно не отвечал ей, хотя душа моя рвалась на части. И Люба поняла, что затеяла не тот разговор. И тут же перевела его на другое.

Она осторожно прижалась ко мне и предложила:

— Можно немного помечтать вслух? О другом, конечно.

— Пожалуйста, — ответил я.

— Представляешь, Боря, скоро я сыграю свою роль. Удачно получится — следующую дадут. А там, пройдет время, может, и главную предложат. Правда, до этого далеко. И надо много работать. Но я работаю и сейчас, как заведенная. Так устаю, так мне трудно. Если бы не ты, не знаю, что со мною бы стало. Мне хорошо с тобой. В жизни всегда кто-то на кого-то должен опираться. Кто-то кому-то помогать. Хорошо, если ты не одна. А представь, я в главной роли. Мы едем на гастроли по городам. Потом в столицу. Меня там замечают и предлагают роль в кино. Я, конечно, соглашаюсь. Проходит время — картина на экранах. Приезжаю в родной город. Иду по улицам — люди узнают. Приветствуют. Просят автографы. Неужели такое может сбыться?

— Может, Люба, ведь горшки не боги обжигают, — сказал я. И почему-то испугался, если все сказанное ей осуществится. Рядом с ней я не представлял себя. — А из нашего театра традиционно брали в Москву, в ее театры, снимали в кино.