Глава XX

В пятницу, к концу рабочего дня, Никанорову позвонил сын, сказав, что уезжает с ребятами порыбачить на известный в области остров, что неподалеку от Макарьева монастыря.

— Поедем на катере, — делился подробностями Вадим. — Вернусь через неделю, в воскресенье. К вечеру. А может, и в понедельник.

«Странно ведет себя Вадим. Опять в крайность ударился. Отпустил бороду, как у Фиделя Кастро. Народниками увлекся. Домой возвращается поздно».

Сделав сыну несколько замечаний, чтоб поосторожней был на воде, Никаноров невольно подумал: надо, пожалуй, позвонить Ольге. Давно не встречались. Она знала, что на заводе проверка по качеству. Не обижается. А может, сердится? Ведь сколько не звонил. Каково ей? Все-таки молодая. Странно: когда последний раз встретились, Никаноров вдруг почувствовал, что, видимо, в нем что-то поугасло к ней. И даже подумалось, что может это было их последнее свидание. Ему надоели ее слезы при расставании. И не только слезы: требования куда-нибудь подальше уехать.

— Тебе со мной хорошо? — спрашивала Ольга.

— Хорошо.

— В чем же дело? Тогда давай бросим все и махнем хоть на север, хоть на юг. Лишь бы вместе. Дальше я не могу так. Надоело! Вечно от всех прятаться. Скрываться! Обманывать. Неужели я не могу быть счастливой? Неужели не могу ходить по улицам, в кино, в театры, не оглядываясь? Сколько может продолжаться эта подпольная жизнь? Поцелуи украдкой!

Никаноров молчал. Он понимал: Ольга права. Времени прошло немало, как они знакомы. Пора бы и в самом деле принимать какое-то решение. А оно не принимается. Не может же Ольга заменить Вадиму мать? Наверное, так ставить вопрос нельзя. Дело не в матери. Как они воспримут друг друга? Что скажет Вадим, если я решусь жениться на Ольге? Можно ли мне это делать, если поиски Марины еще не окончены. А может, эти поиски — лишь отсрочка? Никому не нужная. Он уже настолько привык к Ольге, что ему казалось — они знают друг друга много лет. Так и не приняв никакого решения, он одевался и собирался уходить. Ольга же, уткнувшись в подушку, не стесняясь плакала и не шла закрывать дверь — продолжала нагой лежать в кровати.

В дверях, вконец расстроенный и мысленно ругая себя за то, что приехал, Никаноров говорил:

— До свидания, Оля! Закрой дверь, Оля, закрой!

Она молчала.

— А если кто зайдет? — не то спрашивал, не то разъяснял он.

— Ну и пусть! Тебе-то не все ли равно.

Никаноров возвращался, целовал и успокаивал ее. Ему было тяжело в такие моменты. И иногда в самом деле вспыхивало желание: плюнуть на все и махнуть куда-нибудь к черту на кулички. Стоя на коленях и положив голову на грудь Ольги, Никаноров испытывал большое желание остаться. И не мог. Что подумает Вадим? Потом Ольга успокаивалась. Тихо обнимала его, касалась щеки, и без слез говорила:

— Извини, меня. Не обижайся. Ты ведь понимаешь. Что-то нашло. И уходи… Быстрее! Все!

После этой фразы она уже никогда не говорила ни слова. И Никаноров, зная ее состояние и что будет потом, молча уходил, и она тоже молча закрывала дверь, глядя куда-то вниз, или в сторону, на вешалку. Именно такой была концовка их последней встречи. Давно это было. И то раздражение, которое у Никанорова было и на нее и на себя, теперь уже прошло. И ему захотелось увидеть Ольгу, поесть ее чебуреков. Как только напишу отчет, позвоню ей. Никаноров снова с подъемом занялся своими делами. Он готовился к выступлению на заседании бюро райкома, где должен был докладывать о состоянии работы на заводе по качеству. Едва он успел закончить черновой набросок, зазвонил личный телефон, номер которого он давал не всем, а только самым близким и членам семьи. Интересно, кто?

— Здравствуйте, Тимофей Александрович! Вы совсем про меня забыли. Я права или нет? Долго не молчите. Отвечайте сразу.

Звонила Ольга. Сказав последнюю фразу, замолчала, ожидая ответа: они условились о такой форме разговора, когда кому-то из них хотелось знать правду, как в тесте, тут же, не допуская никакой паузы, отвечать сразу.

— Нет, не забыл. Даже думал позвонить тебе, как только допишу отчет. Минут через тридцать пять я бы набрал твой номер. — Никаноров был искренним. Со времени последней встречи прошло, наверное, около месяца. И чувства обиды, раздражения на Ольгу у него уже не было. Хотя где-то в глубине души мысль услышать еще не раз приглашение куда-нибудь уехать теплилась. А что поделаешь? Правда на ее стороне. Вслух он сказал: — Я рад твоему звонку. Рад услышать твой голос. Это честно.

— Тогда есть предложение. — Ольга заговорила радостно. — Съездить на два дня в дом отдыха. У нас путевки продавали. Я и купила. Две. Как вы на это?

— Положительно. А что за дом отдыха?

— «Золотая осень». В лесу находится. Место прекрасное. И до речки километра полтора. Я бывала там несколько раз. И добираться недолго.

— Зачем нам автобус. Поедем на моей машине. Я теперь сам себя вожу, и от этого даже лучше себя чувствую. Все как на дикаря смотрят. Даже ненормальным считают. — Планируя встречи с Ольгой, которые проходили не у нее на квартире, Никаноров старался предусмотреть, чтоб не было возможности столкнуться нос к носу с кем-то из знакомых, особенно заводских, чтоб место встречи находилось как можно дальше от города. Предложенное Ольгой место его устраивало. Договорились, что поедут в субботу, сразу во второй половине дня, когда он успеет закончить самые неотложные дела.

— Ждите моего звонка. Как буду выезжать — позвоню. До встречи, Оля. Целую и крепко обнимаю.

— Я тоже.

Почувствовав подъем, Никаноров на одном дыхании переписал черновик, прочитал его, а схемы просматривать не стал, запланировав сделать это на другой день. А что если пригласить Ольгу домой? Оттуда прямо. Можно. Ведь Вадима не будет целую неделю. Однако раньше я никогда этого не делал. И сама Ольга желания сходить ко мне в гости не высказывала. Пожалуй, неплохое правило. И не стоит его менять. А как захотелось увидеться с Ольгой! Может, все-таки позвонить? Но позвонить не успел: без предупреждения нагрянул новый первый секретарь обкома, сменивший Богородова, которого свояк из ЦК перетащил в Москву, — Напольнов, чтоб ознакомиться с заводом и выяснить возможности создания бригады по газификации.

— У нас трудное положение с газовщиками. Задыхаемся, — вводил в курс дела секретарь обкома Напольнов, невысокого роста, с хорошо уложенными, но уже поседевшими волосами молодой человек. — А люди раскусили, какую выгоду они получат, если в дом проведут газ. И на прием ходят в обком, в облисполком. Целыми улицами. Притом из сельской местности больше, чем с рабочих поселков. А в этих поселках ваши люди живут. По плану у нас там работают службы. Но численность их мизерная. Мы к вам и приехали затем, чтобы обратиться за помощью. — Секретарь замолчал и пытливо посмотрел на Никанорова.

— А в каком виде эта помощь? — поинтересовался директор, еще не понимая, к чему клонит первый секретарь.

— По примеру вашей агроколонны. Нужно подготовить на заводе бригаду газовщиков. Мы обеспечиваем им фронт работ. Так что польза взаимовыгодная.

Никаноров знал, что сотни домов на поселке, прилегающем к заводу, были личными и не газифицированными. Жильцы и к нему не один раз приходили с вопросом: «А когда будут газифицировать наши улицы?» По плану, — отвечал он. И знал, что этого плана многим придется ждать годы, а иным и не дождаться — возраст не даст. Поэтому, без труда уловив суть просьбы первого секретаря обкома и выгоду для коллектива завода, он согласился.

— Мы создадим такую бригаду. И затягивать не будем.

— Надеюсь, Тимофей Александрович. — Напольнов пожал руку Никанорову и вышел, категорически запретив директору провожать его, сказав на прощание: — В случае чего обращайтесь прямо ко мне. В любое время.

— Хорошо! — ответил Никаноров и подумал, что будто сердцем чувствовал, что не надо уезжать. И правильно, что не уехал. А ведь чуть было не уехал!

С утра следующего дня, чтоб не откладывать выполнение обещания в долгий ящик, Никаноров провел совещание инженерного состава, на котором были намечены основные меры по созданию бригады газовщиков, определили ответственного — главного инженера завода. Потом вплотную стал заниматься текучкой.

Без труда дождавшись полудня, Никаноров проехал в свой гараж, проверил готовность машины. Почти полный бак и канистра в багажнике. Домой Никаноров поехал на своей «Волге». После покупки она почти не изменилась — раньше он мало прибегал к ее услугам— поэтому блестела как новенькая. Она и в самом деле не была старой: Никаноров пользовался ей очень мало. Вадим водительских прав еще не заимел. Однако настроен, как он выражается, «катать тачку самостоятельно». Пусть катает. Разве жалко?

Когда Никаноров подъезжал к дому, люди невольно обращали внимание не на него, а на его машину. Их особенно привлекал цвет ее — черный. Блестящий, свидетельствующий о респектабельности, о принадлежности к сильным мира сего. Вот ведь как получается, думал Никаноров, все сначала смотрят на машину, а уж потом — на меня. Так и при знакомстве иногда бывает, что некоторые сначала спрашивают, где работаешь, кем? А уж потом, узнав твой пост, положение в табели о рангах, начинают в соответствии с этим и вести себя: или уважительно — если сами ниже, или снисходительно, панибратски — если пост их окажется выше. Может, и не всегда так, но бывает. Как ни крутись, а место тоже красит человека.

Заложив в сумку необходимую провизию, бутылку коньяка и шампанского, несколько технических журналов и роман-газету, Никаноров вначале позвонил на завод, сказав, где его искать в случае экстренной необходимости, а потом набрал номер телефона Ольги.

— Вы готовы?

— Да-а! — протянула она не торопясь, игриво. Так она говорила всегда, когда была в хорошем настроении.