И еще один день наполненный работой, и мне кажется, что хватать Пьера за руку, становится вредной привычкой. А он молчит, может понимает этот жест?

Разрешает пользоваться собой как спасательным кругом. Сегодня последний день, последнее место в том, в котором я была пленницей.

Обхожу не спеша, этаж за этажом. Смакую воспоминания о злости, смакую месть и свое прощение Зверю. Пока не спускаюсь в подвальное помещение, в котором замираю на доли секунд, смотря на выбирающуюся грязную, девушку в черном балахоне из стены.

— Ох, немного неус… — Она не заканчивает, а я не успеваю сгруппироваться и выпустить своего цербера.

Она бьет чем-то похожим на голубой туман и последнее, что вижу это ее шепчущие губы, закрываю глаза от пульсирующей боли в затылке на секунду, а открывая их вновь, вижу только пустоту и густое марево пыли, стоящей столбом. Соскакиваю, превозмогая головокружение, вылетаю наружу, где меня уже ждут.

— Никого не видели? — Ору и оглядываю их удивленные рожи. Они отрицательно машут головами, а я уже заскакиваю во внедорожник. Пьер садится рядом, а Сергей за руль.

— Быстрей в Убежище! — Восклицаю, и сама понимаю, что торопиться уже нет смысла, но меня что-то гонит туда, словно то, что со мной произошло очень важная и нужная информация.

Останавливаемся перед главным особняком, и я мчусь в него, таща как на буксире Пьера за собой, а вслед слышу Сергея.

— Виктория, Богдан на втором этаже, в зале Советов, и к нему, скорее всего нельзя!

— Похуй. — Даю хороший ответ. Мне все можно.

Залетаю в просторное помещение и чуть не влетаю в препятствие, в виде мешающего мне мужика, обхожу.

— Богдан! — Вижу спину, облаченную в дорогой костюм, густые волосы. Он оборачивается.

— Ты? — Злое восклицание раздается со спины.

От злости в таком коротком слове мои волосы встают дыбом, органы внутри покрываются инеем и колет, а сердце начинает сбоить. Это восклицание заставляет мои ноги прирасти к полу, а телу словно натолкнуться на прозрачную стену, срикошетить об оную. Застываю, немного покачнувшись назад, и впиваюсь в руку, которая, кажется, действительно стала мне частичным якорем в этом мире.

Закрываю глаза и по привычке опускаю голову. Поза смирения. Долбанный рефлекс на открытую злость, режущую меня по кусочку. За что? За что ты злишься?

— Ангел? — О, Господи спаси, сохрани, и главное защити от Лукавого. Но ведь это именно то, что я хотела?

Хотела этой гребанной встречи, хотела пройти с каменным лицом? Сейчас, еще пару вдохов. Обреченных. Натягиваю маску, расслабляю каждый мускул на лице.

Поворачиваюсь на звук голоса и наталкиваюсь на толпу мужчин. Каждый, кому достается мой взгляд кивает мне. Хоть я их и не знаю, а вот обладателя голоса нахожу не сразу. Не получается прозаически по закону жанра сразу наткнуться на него взглядом. Отыскать. Он за спинами, возвышается головой над ними, и я впиваюсь в это лицо с желтыми глазами. Впитываю в себя каждую черточку такого родного лица, прохожусь по нему, не пропуская ни миллиметра. Он немного похудел, это заметно, особенно хорошо на выраженных скулах, и это все изменения, что мне удается рассмотреть. Мое время на ласку знакомых черт должно закончиться.

«Помни, бесхребетная тварь, что ты не должна показать того, насколько скучала по нему.» — Проговариваю в голове как мантру и даю еще минутку.

«Какая нахрен минутка? Кивни и отвернись! И перестань сжимать пальцы бедного мужчины!» — Да, да, отвечаю внутреннему голосу и заставляю свой подбородок слегка качнуться в кивке, а тело повернуть не получается с первого раза, поэтому с некоторой заминкой, но все же отворачиваюсь. Прерываю контакт, но запечатлеваю его образ. Он стоит перед моими глазами, не хочет уходить, долбанный фантом.

— Богдан? — Смотрю в глаза Главе Стражей, но не могу вспомнить, о чем хотела доложить, рассказать, и это было вроде очень важно.

— Вика? — О, этот ебучий голос опять спутывает мысли, но ничего поделать с собой не могу, опять оборачиваюсь.

Он выходит из тел закрывающих его. Делает два шага ко мне. Смотря только в мои глаза, с грустью и обреченностью, словно решается на что-то, и это что-то не заставляет меня ждать. Перестал играть. Он скидывает свою маску, каждый мускул словно расслабляется, губы растягиваются не в надменной ухмылке, а как-то по-доброму, легко. Его руки начинают подрагивать, мощное тело немного наклоняется, а колени подгибаются. Фигура в дорогом костюме встает на колени предо мной, сгорбливается вперед, но выставленная рука не дает мощному телу окончательно упасть.

« — Неправильное чувство, как ты это назвала. И я не знаю, любовь ли это, или зависимость, но поверь, чем бы это ни было, я не приклоню перед этим колени, не стану умолять о избавлении. Вырву нахуй с корнем из себя, забуду.»

Вспоминаю его слова и смотрю на… на что? Унижение? Господи спаси, и перед кем? Я этого не хотела.

— Женя? — Сипло проговариваю и выдираю с усилием руку из хватки Пьера. Теперь он цепляется в меня? Боится потерять? Зачем, ведь я ему никогда не принадлежала.

— Ты выиграла. Я не смог забыть. Я твой. — Ебанный театр абсурда. Мои ноги наливаются силой, приближаюсь к чертовой неправильности. Моей ебанной помешанности.

— Женя? — Пальцы скользят по шершавым скулам, задевают подбородок, а мои ноги подгибаются. Я тоже приклоню колени перед ним, ведь я же должна была все объяснить, но слабачка не смогла опять проявить характер. Позволила увезти себя без боя за свою неправильную любовь.

Поднимаю его лицо и не выдерживаю, первые капли слез все-таки срываются с ресниц, а сухие губы начинают дрожать.

— Жень, два дебила это сила. Особенно, если эти дебилы не умеют общаться. — Сглатываю слюну. Должна сказать, должна объяснить. — Жень, ты неправильно меня понял, примерил долбанный рассказ на нас и уперся в него. Любовь не должна питаться побоями, не должна их терпеть и теплиться от них же. Это неправильно. А чувство появилось уже после, оно заставило меня забыть все, что было раньше. И ведь после этого ты меня ни разу не тронул, как бы я тебя не доводила. Я так по тебе все это время скучала. — Знаю, последнее было глупостью, но я прощу себе это. Спишу на неотъемлемое внутреннее давление водоворота засасывающего меня.

— Скажи мне это. — Он отрывает свой взгляд от пола. Всматривается в меня, а мне хочется упереться. Такое должен говорить первым мужчина.

— Вставай, Шакал, это смирение и унижение тебе не к лицу. — Пытаюсь отвернуться от него, но он ловит мое лицо в кокон своих ладоней и продолжает давить взглядом.

— Скажи. — Привычный холод вкупе со злостью ласкает меня, а чертов запах перечной мяты вперемешку с запахами леса от его рук кружат голову как крепленое вино. И я с радостью приклоняюсь его силе, его приказу. Добровольно сдамся, ведь кто я без этого Зверя?

— Да, люблю я тебя придурок, и считаю это правильным! Доволен? — Мне хочется проорать эти слова ему в лицо, но мешает улыбка и собственная смелость, проявляемая от его присутствия и от приказных ноток в голосе.