Даже в наши дни, когда всемирная слава Гёльдерлина стала неоспоримым фактом, отсутствие этих голосов мы отмечаем с горечью. Ибо славу Гёльдерлина в самом деле можно назвать всемирной. После того как свыше пятидесяти лет назад кружок Георге и прежде всего Норберт фон Хеллинграт осуществили первое настоящее издание Гёльдерлина — первое собрание сочинений поэта после перерыва почти в восемьдесят лет, — Гёльдерлин, начиная с тридцатых годов, покорял постепенно страны английского, французского, итальянского языков — распознанный и признанный как одна из ключевых фигур в развитии мировой поэзии. Прежде всего здесь следует назвать Францию. Если не столь давно в знаменитой издательской серии «Плеяды», в которой рядом с шедеврами французской литературы от самых ее истоков появляются лишь немногие чужеземцы, — если в этой серии после Гомера и Данте, Шекспира и Сервантеса, Гёте и Толстого вышел Гёльдерлин, то это симптоматично для нашего времени. Но кто, собственно говоря, знает в Германии, что в 1867 году — т. е. примерно в то же время, когда Ницше писал о Гёльдерлине, — было опубликовано исследование французского республиканца по имени Шальмель-Лакур, в котором Гёльдерлин чествуется не только как величайший немецкий поэт, но и как один из величайших поэтов мировой литературы?.. Впрочем, именно французские германисты Берто и Менде раскрыли в последние годы связи Гёльдерлина с французскими революционерами — в то время как в Германии немало людей все еще с трепетом внимают заклинаниям г-на Хайдеггера.

Но вернемся снова от критиков к писателям. Из современных голосов, представленных в книге, тех немногих голосов, которые, как уже говорилось, едва ли возможно умножить, убедительнее всех звучит, пожалуй, самый недавний — голос Мартина Вальзера, — ибо он без всякой напыщенной торжественности, приглушенным, но и раскованным тоном говорит важные вещи о Гёльдерлине — о доступе к его поэзии, который мог бы открыться для многих. Родина Вальзера, одного из лучших современных немецкоязычных прозаиков, — местность вокруг Боденского озера, он и сейчас живет в тех краях. Он написал небольшой очерк «Гёльдерлин на чердаке», в котором рассказывает, как он, будучи совсем еще молодым человеком, почти ребенком, нашел на чердаке растрепанную книгу, без заглавия, и начал читать Гёльдерлина, не зная, что читает Гёльдерлина. Он вчитывается в трудное стихотворение «Снова на родине». И он не находит его таким уж трудным, потому что оно описывает пейзаж, который он со своего чердака видит раскинувшимся перед собой. Этого облегчения, конечно, не дано какому-нибудь молодому читателю из Дрездена или Ростока. Но это не все. Оказывается, если без всякой предвзятости, очертя голову броситься в этот поэтический мир, то он откроется молодому читателю в Дрездене или Ростоке так же, как открылся молодому Вальзеру, когда он был не знатоком, а просто читателем. Гёльдерлин, говорил Вальзер, рассказывает в своем стихотворении о человеке, «который жаждет все поименовать и в то же время робеет пред этой задачей». Поэтому, продолжает Вальзер, когда четырнадцати-пятнадцатилетний юноша читает: «Бьются наши сердца, но окован язык немотой», — ему кажется,

Это и многое другое сказано так верно и мудро, что, за неимением возможности цитировать без конца, хотелось бы выразить пожелание, чтобы этот очерк стал у нас хрестоматийным — ибо лишь особенно хорошие, поучительные тексты должны входить в хрестоматии. «Скудному времени зачем поэты?» — писал Гёльдерлин. Времена не навечно остаются скудными. Ловишь себя на мимолетной мысли: наверное, он порадовался бы такому комментарию. Он эту радость так заслужил…

1969

Перевод А. Карельского.

Несколько лет назад один литературный журнал напечатал подряд три текста: стихотворение Артюра Рембо «Офелия», с которого начинается современная поэзия, «Офелию» Георга Гейма и стихи об утонувшей девушке молодого Брехта. Здесь была очень наглядно, на примере тематического совпадения, продемонстрирована роль Гейма в новой немецкой поэзии. Он услышал и воспринял темный, жестокий, агонизирующий тон Рембо в то время, когда автор «Озарений» еще едва ли был известен в Германии, — он не подражал ему, он продолжал его весьма своеобразным способом, потому что сам был из того же теста. Десять лет спустя из городских ландшафтов Георга Гейма, из его видений войны и революции — на фоне ставшей к тому времени явью мировой войны и неудавшейся революции — выросли строфы «Домашних проповедей»{127}. Георг Гейм знал, откуда он идет. Он записал в свой дневник:

Георг Гейм родился в 1887 году в силезском Хиршберге. Его отец, чиновник прусской юстиции, который стал впоследствии прокурором в Берлине, присутствует в записях Георга:

Облик матери, болезненной, сентиментальной женщины, передан в сохранившемся разговоре ее с сыном. После появления его первого сборника стихов она сказала ему, что не может «читать такое», и спросила, почему он, собственно, не пишет для журналов «Родной кров» и «Беседка».

Гейм посещал гимназию Иоахимсталя в Берлине, затем, после исключения, школу в Нойруппине. Там возникли его первые заслуживающие упоминания лирические и драматические опыты. В 1907 году он начал без всякого желания изучать юриспруденцию в Вюрцбурге. В том же году в заштатном вюрцбургском издательстве появилась его драма «Поход на Сицилию». В его дневниках, кроме уже упомянутых выше, есть восторженные упоминания Клейста, Граббе, Бюхнера. Но при чтении этой пьесы, как и других, скорее думаешь о раннем Гофманстале, которого Гейм не любил, равно как и «бингенскую звучащую пагоду» Георге{128} и «эту напомаженную бабу» Рильке.

Гейм завершает свое образование в Берлине. Его дневники, опубликованные только в последние годы, полны ненависти к штудиям, времени, обществу.

Но не его носит он, а кепочку воинственного буршеншафта. Его друзья рисуют его белокурым, краснощеким, коренастым, широкоплечим парнем, задиристым и бегающим за девками, которых он в то же время и побаивается. Свою внутреннюю хрупкость он скрывал за грубостью и сальностями. Он слегка заикался и плохо читал свои опасно прекрасные стихи. Он увлекался греблей и плаваньем и принадлежал к Немецкому боксерскому клубу в Берлин-Халензее. С грехом пополам он выдерживает экзамен на референдария, получает направление в суд первой инстанции в Вустергаузен, пытается стать переводчиком и офицером, чтобы уйти от ненавистной профессии. Начиная с 1909 года тон писем и записей в дневнике меняется: он утрачивает свою наивность, мрачнеет, пламенеет. Тоска Гейма по любви становится лихорадочной, он словно помешанный ищет признания, неистовая, вулканическая продуктивность пробуждается в нем.

В это время Гейм впервые читает публично в Новом клубе в Берлине, где бывали Хиллер{129}, ван Ходдис{130}, Эрнст Блас{131}, где его услышал Карл Краус. Эрнст Ровольт, открыватель стольких дарований, издает в 1911 году его первый поэтический сборник — в том же году, когда Иоганнес Р. Бехер, моложе его четырьмя годами, публикует свои первые стихотворения. «Вечный день», насчитывающий семьдесят страниц, является, если не считать вюрцбургской публикации, единственным напечатанным произведением Гейма, которое появилось при его жизни. В 1912 году Ровольт издает еще один сборник стихов, в 1913 году — книгу новелл «Вор». В 1922 году, через десять лет после смерти Гейма, в Мюнхене выходит собрание стихов и прозы под названием «Сочинения». Только четверть века спустя одно швейцарское издательство выпускает «Собрание стихотворений». И наконец, в 1960 году начинается публикация шеститомного полного собрания сочинений.