— Ещё не время. Мы можем начинать? Расположение войск, конвоев, передвижения воздушных кораблей и…

— И Кон?

— Нет, дитя. Он этого не желает.

— Этого желаю я. Пожалуйста, Аэрон. Мне нужно знать. Нужно увидеть своими глазами, что он всё ещё жив.

— Нельзя. У нас есть задача. У тебя есть роль. Дискуссия окончена.

Всегда одно и то же.

— Ладно, давайте начнём, — я закрываю глаза и подключаюсь к коллективному разуму. С каждым разом это всё проще, я погружаюсь всё глубже и быстрее. Это потому что они принимают меня? Или я принимаю их? Кон наверняка нашёл бы этому объяснение. Но мне нельзя думать о нём. Не сейчас. Это причиняет слишком много боли.

Мы парим над землёй, так высоко, как только возможно. Весь мир — как игрушечная карта с подвижными детальками, и с каждым днём она разрушается всё сильнее. Горы обваливаются от взрывов, леса вырубаются, вода чернеет от добычи ископаемых.

Я вспоминаю зелёную, цветущую планету, которую увидела с шаттла, когда прилетела на Антеес, и это зрелище вызывает во мне скорбь. По крайней мере, Кон этого не видит.

— Понимаю, — голос Ренны дрожит.

— Не надо, — вмешивается Аэрон. Возможно, у него нет таких чувств, как у людей. Но я же знаю, что у Ренны есть. Нет, это не объяснить его инопланетной сущностью. Похоже, он просто бесчувственное чудовище. — У нас есть работа.

Работа. Так он это воспринимает. Может, так даже лучше. Если думать об этом как о работе, то сразу появляются пути решения, и задача кажется выполнимой. Хороший подход, мой отец бы одобрил. Я начинаю понимать, почему Кон погружался с головой в работу.

Сосредоточиться на полезном, а не на эмоциях. Эмоции могут предать, привести к гибели. Мои берут надо мной вверх. Я должна включить голову.

Думай. Легко сказать, когда в голове хаос. Я заталкиваю эмоции подальше и глубоко вдыхаю воздух измученного Антееса. Я сосредотачиваюсь, концентрирую всё своё внимание на деле. Отмечаю передвижения войск, ищу их слабые места, стараюсь заметить всё, что может пригодиться. Ренна указывает на уязвимые места в их снаряжении, слепые зоны охраны вокруг цитадели Лимасилла.

Бедный разрушенный Лимасилл.

Столицу совсем не узнать. Они сожгли все сады. Некогда сверкавшие опаловые стены покрыты сажей и измазаны кровью там, где выстраивали ряды смертников перед расстрелом.

Кон где-то там. В заточении. Полностью в их власти. Я так думаю. Где ещё они могли бы его держать? Я как будто чувствую его присутствие там, словно мой разум взывает к нему и получает отклик, хочет Кон того или нет.

Мой жених. Будущий муж. Или точнее тот, кто мог бы стать моим мужем. В прошлой жизни. Сердце ноет, словно бы его разорвали надвое. Я хочу увидеть Кона, убедиться, что он жив, узнать наверняка…

— Тогда иди, — шепчет четвёртый голос. Нежданный, незваный. Я так поражена, что падаю вниз, словно у меня были крылья, а теперь внезапно исчезли. Я спохватываюсь и беспомощно повисаю в воздухе. Она правда это сказала? — Ты нужна ему не меньше, чем он тебе.

Больше я не колеблюсь. Это мой единственный шанс, потому что Аэрон и Ренна мгновенно оттащат меня назад, чтобы защитить. А Фавре будет в гневе из-за моего ослушания. Но это не имеет значения. Не сейчас. Кон там. Я ныряю к стенам Лимасилла, пролетаю насквозь, вниз, в подвалы.

Тьма хватает меня и ударяет о жёсткий, холодный пол. Запах грязи и крови врезается в нос, а затем следует боль — жуткая, нестерпимая. Она разрывает меня изнутри, пробирается под кожу. Заряд тока курсирует по всему телу, когти выцарапывают глаза. Мой рот раскрывается так широко, что уголки губ готовы порваться, и крик вырывается из груди.

Картинка перед глазами размытая и искажённая. Я вижу женскую фигуру с множеством рук. Её кожа болезненно белая, а глаза как две чёрные пропасти. Гравианская богиня смерти. Она с усмешкой нависает надо мной, вселяя ужас.

И я понимаю, что это то, что видит перед собой Кон в своей жуткой агонии от пыток. Ради меня. Они используют его для своих ритуалов, мучают его во славу этой богини. До меня доходили подобные слухи, но я никогда им не верила. Такая религия — это святотатство для моего народа. Мы чтим предков, наших родственников, живших до нас, а не потусторонних чудовищ, жаждущих боли и крови. Но эта религия имеет огромное значение для гравианцев. Это неотъемлемая часть их культуры.

Я знаю, что это он. Это то, что он чувствует, через что он проходит. Это Кон, и я в его сознании, как в саване. Или как призрак под его кожей. Я чувствую его разум, его дух. Он взывает ко мне, зовёт к себе. Но его сознание несколько отделилось от тела, погружённого в боль и отчаяние.

— Я здесь, — шепчу ему, пытаясь успокоить, забрать себе немного его боли. — Я здесь, любимый.

— Нет, — даже его внутренний голос слаб, почти сломлен. — Нет, Бел, пожалуйста, — Кон отталкивает меня. Ему не хватает сил, но решимости в избытке. — Ты не должна быть здесь. Не должна это чувствовать. Уходи. Ничего не говори мне, просто уходи.

Но я всё ещё тянусь к нему, стараясь утешить его, как это делала со мной Ренна. Он сопротивляется, но я не отпускаю.

— Я приду за тобой. Я приду сюда. Не сдавайся.

— Аэрон! Фавре! — кричит он вслух. Его голос отражается от холодных каменных стен и повторяется эхом. Его мучители воспринимают это как бредни сумасшедшего. Они смеются, эти гравианские палачи. Я слышу их смех. Один из них наклоняется ближе, рассматривая лицо Кона. Я узнаю его. Чолтус. Он обнажает зубы в злорадной усмешке, заставляя меня отпрянуть. — Заберите её! Прошу! Уведите её!

Рондет приходит за мной. Я не могу их остановить, как не могу и помочь Кону. Я не могу справиться с болью и страхом, поглощающими меня. Это ураган, а я просто мотылёк, попавший в него. Рондет ныряет в вихрь агонии, в котором сейчас находится Кон, и вытаскивают меня. Но они тоже успевают это почувствовать. Всего на мгновение, но чувствуют.

Они кричат, я кричу, Кон кричит. Члены Рондета уводят меня по его вымученному приказу. Оттаскивают меня от него, разрывая нас. Их нечеловеческие голоса звучат в жуткой гармонии, звенят, как колокола в ночи.

Я вскакиваю, очнувшись, и слышу, будто кто-то всхлипывает. Сломленный, отчаянный звук, который словно бы не имеет конкретного источника, а доносится ото всех стен вокруг меня.

Я часть его, этого плача пяти душ, и это всего лишь отголосок мучений Кона.

— Уходи, — говорит четвёртый голос. Она расшатана, но держится лучше, чем остальные. Она заботилась о нём всё это время. Разделяла его боль, поддерживала его. Она знает, что делает. Она хотела, чтобы это увидели остальные. А я была инструментом. Она использовала меня. И в то же время я понимаю, что поступила бы так же. — Иди. Оставь нас.

Мне хочется умолять их помочь ему, помочь мне добраться до него, сделать хоть что-нибудь. Но я знаю, что они меня за это не поблагодарят. Пока нет. Они вообще могут отказаться со мной разговаривать.

Но четвёртый голос… Она понимала, что делает, ведь так? Мне остаётся только верить в это.

«Ничего не говори мне», — попросил он. Потому что не был уверен, что сможет это скрыть, что не выдаст под пытками. Мой Кон сломлен. Он пребывает в мире нескончаемых мучений.

Когда сам Рондет последний раз испытывал такую боль? И хуже всего то, что её испытывает тот, кого они так сильно любят.