Минуту-другую они постояли у окна, глядя на поселок. К тому времени на улице уже зажглись редкие качающиеся фонари, создававшие островки подрагивающего бледного света. На центральной площади несколько молодых людей что-то передвигали и устанавливали, подготавливая какое-то мероприятие. Отвернувшись от окна, астронавты спустились в трапезную и уселись за свободным столом, ожидая, что их обслужат.

Дина расшагивала мимо, взад и вперед, но в конце концов остановилась. Когда Малуф попросил ее показать меню, Дина явно удивилась и, едва сдерживая презрительную усмешку, объяснила: «У нас нет и не бывает никаких таких документов, сударь».

«Тогда чтó же вы можете предложить на ужин?»

«Это зависит от того, чтó для вас приготовит Виллика».

«Даже так!» — обернувшись в сторону кухни, Малуф и Мирон взглянули на приземистую краснолицую кухарку, угрожающе стоявшую в дверном проеме с деревянной поварешкой в руке.

Дина пояснила: «Повариха на вас разозлилась. Бунтя сообщила ей, что ваш молодой приятель хотел заманить ее в ванную, чтобы изнасиловать, и что ей пришлось защищаться самыми отчаянными способами».

«Какая чепуха! — возмутился Малуф. — Будьте добры, попросите Виллику подойти, чтобы мы могли обстоятельно опровергнуть выдумки взбалмошной девчонки. Подобную безобразную клевету невозможно оставить без внимания!»

Дина покачала головой: «Я сама ей все объясню, и она успокоится. Всем известно, что Бунтя позволяет себе подростковые фантазии — возможно, Виллика не поверит ей на слово. В крайнем случае я могу принести вам вяленой рыбы и немного сухарей с почечным салом».

Дина направилась на кухню и закрыла за собой дверь. Через некоторое время она вернулась с двумя мисками горячего острого супа и поставила их перед Малуфом и Мироном. Поглядывая на кухню, она заметила: «Виллика вроде бы больше не бесится. Насколько я понимаю, сегодня вечером на площади будет потеха. Бунтя еще никогда не шалила с сорванцами — боится раньше времени свалиться на спину, задрав ноги. Так или иначе, ужин вам приготовят».

Когда астронавты покончили с супом, Дина принесла им блюдо пареной рыбы с остряком и небольшими корнеплодами — впрочем, это могли быть вареные желуди; на десерт им подали вареники с фруктовой подливкой.

Утолив голод, Малуф и Мирон сидели с кружками травяного чая в руках. Им еще не хотелось спать, и местным жителям тоже. Наблюдая за входящими и выходящими посетителями, они не замечали ничего любопытного. Здесь все вели себя с мрачноватой сдержанностью и разговаривали вполголоса. Йодель суетился за стойкой, скользя пузом по прилавку; на его круглом лице застыло выражение, напоминавшее улыбчивую гостеприимность. Никто не обращал внимания на двух инопланетян.

В конце концов астронавты встали из-за стола, направились к выходу, открыли тяжелую дверь и вышли под вечернее небо.

4

Малуф и Мирон стояли перед входом в гостиницу; чугунная вывеска слегка покачивалась у них над головами, потревоженная блуждающими порывами ветра. Небо еще не полностью потемнело; крыши коттеджей по обеим сторонам улицы выделялись черными контурами на фоне серого полумрака.

Два астронавта прошлись по главной улице, ускоряя шаг на освещенных фонарями участках. Там, где улица выходила на площадь, они остановились, чтобы посмотреть на развлечения, устроенные сельской молодежью — судя по всему, веселье только начиналось. Вдоль одного края площади собралась группа парней, главным образом подростков шестнадцати-восемнадцати лет. Напротив устроилась стайка девушек примерно того же возраста — может быть, на год или на пару лет младше. Они болтали, смеялись, сумасбродно жестикулировали и бегали одна за другой, создавая впечатление веселой непосредственности, но в то же время исподтишка поглядывая на парней; те, по большей части, сидели тихо и откровенно глазели на девиц.

Заинтересованные происходящим, Малуф и Мирон присели на скамье под высокой плюмерией и стали ждать дальнейшего развития событий. Вскоре молодые люди, разделившись на группы и пользуясь какими-то специальными орудиями, разметили ряд параллельных линий, тянувшихся поперек всей площади и образовавших череду полос примерно полтора метра шириной каждая.

Закончив эту работу, юноши и девушки сразу разбежались в разные стороны, выбирая ту или иную полосу, причем многие девушки поспешно перемещались из одной полосы в другую, если замечали на другом конце партнера, который им не особенно нравился. Тем временем еще несколько молодых людей — судя по всему, музыкантов — поднялись на низкую эстраду в дальнем конце площади и занялись установкой и настройкой инструментов. На них были особые наряды странного покроя и странной расцветки: туго облегающие тело рубахи из фосфоресцирующей ярко-синей ткани, с открытым воротом и глубокими вырезами спереди, обширные шаровары, перевязанные под коленями — матово-красные, лимонно-зеленые или черные — а также белые башмаки с длинными острыми носками. Через несколько минут все музыканты одновременно надели причудливые длиннорылые маски и внезапно превратились в коварно переглядывающуюся бесовскую шайку.

Напряжение возрастало — казалось, в воздухе проскакивали электрические разряды. Юноши и девушки принялись подпрыгивать и кружиться, взбрыкивая ногами — сначала застенчиво и неуверенно, но мало-помалу все смелее и развязнее. Подбоченившись, они то и дело взмахивали руками, словно протыкая воздух, и вертели ладонями, оттопырив большие пальцы. На далекой эстраде ударник подвесил вереницу трубчатых колоколов над огромным басовым барабаном и прошелся бамбуковой метелкой по пустотелому деревянному резонатору, после чего встал навытяжку — на площади тут же воцарилась тишина. Театральным жестом вытянув вверх руку с зажатым в ней молоточком, барабанщик ударил по цилиндрическому гонгу. Другие музыканты тут же принялись пиликать и дудеть, производя внезапный оглушительный гвалт воющих и дрожащих глиссандо, случайных пассажей и арпеджио, подгоняемых судьбоносными гулкими ударами громадного барабана.

Сумбурный звуковой шквал застал Малуфа и Мирона врасплох: почему-то оба они ожидали, что музыка будет более упорядоченной и мелодичной. Тем не менее, они продолжали внимательно слушать.

«Я знаю, в чем дело! — заявил Мирон. — Мы не понимаем их музыку, потому что нам незнакомы и непонятны ее сложные закономерности».

«Надо полагать, так оно и есть», — допустил Малуф.

Юноши и девушки, находившиеся на разных концах расчерченных полос, реагировали на музыку с энтузиазмом, дергаясь в такт ударам большой литавры, корчили всевозможные гримасы, извиваясь всем телом, поднимали согнутые в коленях ноги и броском распрямляли их вперед, вытягивая носки. Мирон не преминул заметить, что девушки привязали длинные юбки к туфлям, чтобы не слишком обнажать щиколотки, хотя самые отважные провокационно демонстрировали на мгновение вершок-другой своей ноги, сразу исчезавший под юбкой.

Ритм барабана становился все настойчивее, пируэты и прыжки танцоров — все неистовее, нервное напряжение достигло критического уровня. Юноша и девушка, плясавшие на разных концах одной из полос, стали сближаться — подбоченившись, кружась и брыкаясь. Они встретились посередине полосы и резко остановились, все еще поводя плечами и бедрами в такт грохочущему ритму, после чего, развернувшись спиной друг к другу, быстро наклонились так, чтобы их ягодицы столкнулись, и разбежались на прежние позиции, опять торжествующе подпрыгивая, кружась и брыкаясь.

Гвалт на эстраде не умолкал, огромный барабан непрерывно гремел. Еще одна пара сорвалась с места, двинулась навстречу и повторила ритуальное столкновение; вслед за ней это проделали еще две пары.

Мирон вдруг что-то заметил, нагнулся и протянул руку, указывая вперед: «Смотрите, смотрите! Четвертая девушка, если считать от нас!»

«Ага! Это наша Бунтя — и пляшет не хуже остальных!»

«Давай, давай!» — с энтузиазмом поддержал ее Мирон, когда Бунтя двинулась навстречу своему партнеру, выделывая пируэты с энергией, не уступавшей пылу ее подруг.