Как Лола сможет его простить? Как он объяснит ей, что на него нашло, когда он сам ничего не понимает? В один миг он не может насытиться ею: жаждет ее прикосновений к своему телу, тоскует по ее обнаженным формам, желает сблизиться с ней настолько, насколько способны два человека. Втягивать ее рот, губы, язык, ощущать себя внутри нее, испытывать сильное возбуждение, быть охваченным безумием, переполненным страстью и нетерпением, которые может облегчить только секс... А в следующую минуту он оказывается в ловушке — пойман и помещен в кошмар извращений, ужаса и отвращения. Он чувствует себя грязным, уязвимым и омерзительным, ему хочется лишь прикрыть свою наготу и убраться от нее — от него — как можно дальше...

Он не может в это поверить, не может поверить, что все так закончилось. Та ночь, та ночь в Брайтоне, всего один поступок разрушает всю его жизнь, очерняет то чистейшее и незапятнанное, за что он еще может цепляться, — его любовь к Лоле. Прекрасная Лола, ее озорство, юмор и веселье, ее талант, доброта, чувства и восприимчивость. Лола и ее любовь к нему, такая сильная и яркая, словно солнце в безоблачный день. Она охраняет его и поддерживает, дарит силы и питает энергией, помогая пережить невнимание родителей, давление в школе, изнурительные тренировки и страхи на соревнованиях. Каждый новый прыжок и ожидаемый результат, боязнь несчастных случаев и промахов, волнение за Олимпийские игры и его будущее. Каждый день все эти маленькие, но такие тяжкие тревоги изматывают его и расцарапывают подобно щебню. Лола дарит ему силы противостоять им, брать себя в руки после каждой неудачи. Она дарит ему силы и дальше носить разные маски: маску популярного симпатичного спортсмена, любителя пива — в школе; маску послушного, очаровательного, хорошо успевающего сына — дома; маску перспективного, вызывающего трепет прыгуна-чемпиона, которого он должен воплощать не только на ежедневных тренировках, но и на каждом соревновании, в каждом интервью — на телевидении, в сети и даже в газетах. Так много ролей, так много обязанностей, так много нескончаемых надежд, черт их побери.

Когда до результатов экзамена остается всего какой-то месяц, когда все лето наполнено соревнованиями, когда получение места в университете висит на волоске, а Олимпиада состоится уже через тринадцать месяцев, он оказывается под пристальным вниманием не только своих сверстников, близких друзей, товарищей по команде и семьи, но и всей страны! Никогда еще в жизни давление не было столь сильно, ставки — высоки, а эмоции — натянуты, глубоки, изменчивы и шатки. Он не позволит какой-то дурацкой ночи в Брайтоне все разрушить. Этой ужасной ошибки не должно было случиться. Но она все же произошла, и теперь он должен стереть ее из памяти! Вырвать из своей души, как будто ничего не было, забыть о самом ее существовании и снова стать тем, кто всегда превосходил ожидания и делает это до сих пор! Но все это невозможно, когда Лолы нет рядом. Лола — его бриллиант, его драгоценность, его жемчужина, его половинка, олицетворение силы, сострадания и любви. Лола — единственный человек, с которым ему не нужно носить маску, который знает все его недостатки и страхи и все равно любит его. Он не может ее потерять, потому что без Лолы его жизнь просто лишена всякого смысла и не имеет значения, а он становится никем. Даже хуже: притворщиком, самозванцем, оболочкой. А внутри он мертв.

Только заслышав звук шагов, он вдруг осознает, где находится: лежит, свернувшись калачиком на полу гостиной возле дивана, подтянув колени к груди, дрожа в футболке и пижамных штанах и прижимая подушку, чтобы согреться и успокоиться. Ему казалось, что он ведет себя тихо, молча плачет, вжавшись лицом в диванную подушку, но, когда поднимает голову, неожиданно видит угрюмого Лоика, застывшего в дальнем конце комнаты, у подножия мраморной лестницы. Своими тонкими светлыми волосами и бледной кожей он напоминает маленький призрак в огромной комнате, который освещает лишь лунный свет, льющийся из больших эркерных окон. А если не призрак, то неподвижную статую, идеально соответствующую редкой, но дорогой мебели вокруг него.

От шока и унижения Матео теряет дар речи — он не может скрыть слезы и не понимает, почему его брат внезапно тут оказался. Лоик очень боится привидений и обычно никогда не спускается вниз один и уж тем более без света. Вдруг Матео осознает, что понятия не имеет, как долго Лоик тут стоит и наблюдает за нервным срывом своего старшего брата. Он даже не может припомнить, чтобы вообще плакал перед ним... Охвативший его стыд вызывает только одно желание: сорваться на него и послать куда подальше, но он рыдает еще сильнее, не в силах говорить. Он судорожно и неконтролируемо ловит ртом воздух, что обычно сопровождает безудержное рыдание, его щеки мокрые от слез. Закусывает сжатый кулак и пытается задержать дыхание, но воздух вырывается из легких прерывистым звуком. По какой-то причине молчаливое потрясенное присутствие Лоика еще больше его расстраивает. Он снова старается перевести дыхание, с силой трет лицо ладонями, зажимает рот рукой и предпринимает отчаянную попытку набрать достаточно воздуха, чтобы отправить Лоика обратно спать. Но с каждой попыткой заговорить его слова прерывают удушливые рыдания.

Лоик не отрывает глаз от лица Матео. Он выглядит подавленным, его обычно жалобный взгляд сменила глубокая печаль, но без тени потрясения или страха. Он делает к Матео четыре размеренных шага, его босые ноги неслышно ступают по мраморному полу, и медленно, словно приближаясь к дикому животному, опускается на колени в паре метров от него. Осторожно протягивает руку. Матео не сразу понимает, что его младший брат держит смятый платок, но все же не может его поблагодарить. Поэтому просто кивает, забирает платок и вытирает им щеки. Горло по-прежнему сжимается, так что он медленно выдыхает и опускает взгляд в пол, к разделяющему их пространству.

Сделав еще несколько вздохов, он наконец шепчет:

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Голос Лоика тоже звучит не громче шепота, но спокойно и более взросло, чем обычно. — Хочешь, чтобы я ушел?

Сосредоточив взгляд на одной точке, Матео неторопливо дышит ртом и пытается сохранять спокойствие.

— Н-нет. Конечно, нет.

— Не думаю, что слышал кто-то еще, — будто прочитав мысли брата, говорит Лоик. — Я проснулся, потому что захотел в туалет, но увидел, что в твою комнату открыта дверь, а тебя самого в постели нет. Так что я пошел тебя искать.

— Почему... — Вздох. — Почему ты спустился вниз? — хрипло произносит Матео, пытаясь поддержать разговор.

— Потому что я боялся, что ты можешь сбежать.

Потрясенный взгляд Матео взлетает вверх и встречается со спокойными глазами брата.

— С чего... с чего ты взял, что я могу так сделать?

— Потому что ты уже долгое время грустишь. А иногда в книгах, когда подростки грустят, они сбегают.

В тишине повисают произнесенные шепотом слова, медленно складываясь в вопрос — вопрос такой величины, что Матео буквально ощущает его присутствие в воздухе между ними. Он вытирает щеки.

— А кто... кто тебе сказал, что я грущу?

— Никто. Я это увидел по твоему лицу. Когда ты приехал домой после соревнования, которое выиграл по телевизору, ты был грустный. А потом стал еще грустнее. А после у тебя начались кошмары.

Матео смотрит на Лоика округлившимися глазами, его пульс учащается.

— Какие? Какие кошмары? Откуда... откуда ты знаешь?

— Ты разве не помнишь? Ты разговаривал и кричал, а иногда еще и плакал. Я приходил в твою комнату и звал тебя по имени все громче и громче, пока ты не просыпался. А потом ты говорил мне идти спать и снова засыпал.

— Черт... — Взволнованный таким открытием он дышит глубоко. — И как часто?

— Двенадцать раз, — даже не моргнув глазом отвечает Лоик. — Я подумал, что сегодня будет тринадцатый, но это оказался не кошмар, потому что ты не спишь.

Матео потрясенно глядит на брата.

— А кто-нибудь... кто-нибудь еще слышал?

— Нет, только я, потому что у меня хороший слух. Я всегда просыпаюсь, если слышен какой-то шум, даже когда другие его не слышат. Мамочке с папочкой я ничего не сказал, вдруг они станут задавать тебе много вопросов, а ты не захочешь на них отвечать.

Крепче прижимая подушку к груди, Матео силится вспомнить, как Лоик входит в его комнату и будит от кошмара, но ничего не выходит. Однако брат не мог все выдумать.

— Ты... ты сказал, что я разговаривал... что именно я говорил? — Внезапно его сковывает страх — страх того, что он мог произносить.

— Всегда по-разному. Иногда ты кричал, а иногда говорил очень грустно. Я всего не помню, ты много раз повторял: «Почему я?», «Ты всегда был так добр ко мне» и «Пожалуйста, не надо, ты же хороший человек». А однажды... — Он замолкает, закусив губу, и опускает взгляд, будто боится попасть в неприятности. — Э-э... ты сказал слово на «х». Но ты не виноват, потому что не знал, что говоришь, ты спал! — Он искренне качает головой, как бы подкрепляя свои слова. — Ты не виноват, Мэтти.

Тронутый заботой Лоика о том, что ему не следует себя винить за ругательства, Матео быстро меняет тему:

— А я когда-нибудь говорил о том... о том, что происходит во сне?

— Нет. Но все время казалось, что ты злишься и напуган. Очень часто ты кричал: «Клянусь жизнью, я никому не расскажу».

Матео чувствует, как колотится сердце в груди.

— А я когда-нибудь... — Он сглатывает. — Я когда-нибудь произносил имя? Чье-нибудь?

Лоик мотает головой, и Матео тут же закрывает глаза и с облегчением вздыхает.

— Лоик?

— Да.

— Можешь мне кое-что пообещать? Можешь пообещать, что никому не расскажешь об этом, обо всем, что я тебе говорил?

— Обещаю. — Лоик упирается в него немигающим взглядом, и впервые за весь разговор Матео видит в глазах брата настоящий страх. — Тебе кто-то сделал больно, Мэтти? Поэтому тебе все время снятся кошмары и ты постоянно грустный?