ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда я перебираюсь в свою новую квартиру через несколько дней после Пасхи, все четверо моих братьев и отец помогают мне переехать на новое место. Я утверждаю, что это перебор, и моя мама молча соглашается, но мужчины настаивают на встрече с моим новым арендодателем — милой старой леди, которая сдает мне комнату над своим гаражом — и они не жалуются, когда она кормит их печеньем с молоком и напевает о том, как они все красивы.

Спустя неделю пришло время для моей первой репетиции с ребятами, и если бы я оценивала ее по шкале от куска пирога до зомби-апокалипсиса, я почти уверена, что все в группе ели бы лица друг друга.

— Кит, — говорит Шон тем голосом, которым критиковал меня весь чертов день, — серьезно, сколько времени тебе нужно, чтобы запомнить эту песню?

В гараже Майка на окраине города я борюсь с желанием сыграть роль настоящей рок-звезды и разбить свою гитару об пол. Я подала заявку на должность гитариста группы, а не личной боксерской груши Шона, но с того момента, как мы начали репетицию, он спустил мою уверенность в унитаз. Мои зубы скрежещут, звук царапает барабанные перепонки, и я звучу, как один из моих братьев, когда рычу:

— Серьезно? — Краем глаза смотрю на Джоэля, а потом снова перевожу взгляд на Шона. Его слова жалят, и я кусаюсь в ответ: — Ты винишь меня?

— Ты каждый раз лажаешь в одном и том же месте.

— У твоего басиста гребаное похмелье! — рявкаю я, эхо моего оскорбления теряется в шумоподавляющем оборудовании, установленном на стенах. С темными кругами под глазами и ирокезом, торчащим в беспорядке на макушке, Джоэль выглядит так, будто пил всю чертову неделю и выбрал неправильное время, чтобы остановиться. — Как, черт возьми, я могу держать ритм, когда он постоянно сбивается?

Шон бледнеет, а Майк вертит в пальцах барабанную палочку.

— В точку.

— Она права, — вмешивается Джоэль, прежде чем кто-нибудь успевает его защитить. Он отстегивает Фендер от своей шеи и ставит его на подставку у стены гаража.

— Ты в порядке, — заверяет его Шон, снова глядя на меня своими глазами изумрудного цвета. — Не набрасывайся на него только потому, что ты не можешь делать свою чертову работу.

— Воу, — говорит Адам, но я уже швыряю свой гитарный медиатор в Шона, как будто это метательная звезда ниндзя, и вылетаю из гаража Майка. Толкаю дверь так сильно, что, когда она хлопает о стену дома, я удивляюсь, как это крошечное сооружение не падает.

Не знаю, почему я вообще решила, что присоединиться к группе Шона будет хорошей идеей. Он был мудаком в старших классах, мудаком и остался, и если бы этот чертов дом рухнул, не уверена, что стала бы тратить свою энергию, выкапывая его из руин.

— Кит!

Я игнорирую его дурацкий голос и продолжаю идти, каждый удар моих ботинок превращает гравий на подъездной дорожке Майка в пыль. Ветер сдувает волосы назад, превращая меня в очень злого ангела-мстителя, который не собирается тратить свое время на отмщение. После двух недель, когда я не могла спокойно спать из-за того, что была очень взволнована, и не могла есть из-за того, что очень нервничала, Шон сделал все возможное, чтобы я чувствовала себя еще менее значительной, чем та пятнадцатилетняя девочка, которой была, когда впервые заговорила с ним. А я не настолько уж и ничтожная, черт возьми.

Я кладу гитару на заднее сиденье джипа, забираюсь на водительское сиденье и вставляю ключ в замок зажигания.

К черту возвращение за футляром для гитары. Предпочту купить себе новый.

Когда Шон запрыгивает на подножку рядом со мной и цепляется за перекладины над моей головой, я отказываюсь позволить ему давить на меня. У меня в бардачке есть электрошокер, и у парня есть десять секунд, прежде чем мы оба узнаем, как он работает.

Десять… девять…

— Прости, — говорит он. — Я вовсе не хотел… быть таким…

— Таким козлом? — рявкаю я, отказываясь от электрошокера, когда он соглашается.

— Да.

Я прищуриваюсь, превращая свои глаза в крохотные черные дыры.

— Слишком поздно.

— А?

Послеполуденное солнце отбрасывает вокруг него ослепительный ореол, и я, прищурившись, смотрю на его тупое великолепное лицо.

— Я не принимаю твоих извинений. А теперь убирайся к черту с моего джипа.

Когда он не двигается с места, я поворачиваюсь на своем сиденье, откидываюсь назад и крепко прижимаю ботинок к его раздражающе плоской груди. Быстро толкаю придурка, намереваясь опрокинуть на задницу, но Шон пытается удержать равновесие, как только начинает падать. Его длинные пальцы крепко обхватывают мою икру — вокруг едва заметных леггинсов с принтом черепа и внезапно обжигающе горячей кожи под ними.

И вот я сижу, откинувшись на спинку водительского сиденья, и моя дрожащая нога оказывается в руках Шона Скарлетта. Его зеленые глаза медленно ползут вверх по моему бедру, плоскому животу, изгибу шеи.

— И что мне теперь делать? — спрашивает он, его глаза полны огня, который наводит меня на очень плохие мысли.

Каждая часть моего тела умоляет его опустить ногу, которую он держит, на свое плечо, а затем взять другую и сделать то же самое. И когда он скользит по моей лодыжке, кажется, что его рука читает мои мысли.

Пальцы моих ног скручиваются в ботинках. Легкие перестают работать.

— Ты должен свалить на хрен с моего джипа, — ухитряюсь прорычать я, пугая его сильным пинком, который окончательно сбивает его с ног.

В бешенстве усаживаюсь на место, и даже не знаю, что меня злит больше: то, что он ведет себя как придурок, или то, что он не бросился на меня сверху вместо того, чтобы упасть с моего джипа. Прошло шесть гребаных лет, и потребовалось только одно его прикосновение — один взгляд, одно крошечное прикосновение его пальцев, — чтобы заставить все мое тело почувствовать, будто оно готово растаять по его команде.

Я поворачиваю ключ в замке зажигания, гул мотора заглушает стук сердца, отдающийся в ушах. Но спасаться бегством уже поздно, потому что Шон обегает мой джип и запрыгивает на пассажирское сиденье.

— Убирайся! — рычу я, когда он смещается на потертой коже сидения, поворачиваясь лицом ко мне.

— Ты можешь просто выслушать меня?

— По-моему, я уже достаточно наслушалась там. — Я киваю в сторону гаража Майка и крепче сжимаю руль. За весь гребаный день он не сказал ни одной приличной вещи.

Кит, ты не попала в ритм. Кит, ты вообще слушаешь? Кит, не удивительно, что я не звонил тебе после того, как лишил тебя девственности, потому что ты ни черта не можешь сделать правильно.

Ладно… на самом деле он не говорил последнюю фразу. Но ему и не нужно было этого делать, потому что я слышала это каждый раз, когда он смотрел на меня так, словно я какая-то самонадеянная самозванка, которая никогда в жизни не играла на гитаре.

— Ты чертовски ясно дал мне понять, что считаешь мою игру ужасной, — огрызаюсь я, и Шон открывает рот, чтобы ответить, но я еще не закончила: — Вообще-то нет, знаешь что? Ты с самого первого дня чертовски ясно дал понять, что не хочешь видеть меня в этой группе. Так что, как бы там ни было, твое гребаное желание исполнилось. Мне это дерьмо не нужно. Я ухожу. Ты…

— Ты потрясающе играешь, — выпаливает Шон, и каждое слово, которое я собиралась ему сказать, застревает у меня в горле. Взгляд его зеленых глаз искренен, когда он говорит: — Ты потрясающая, ясно?

Шесть лет назад я могла бы растаять от такой простой фразы. Сейчас? Я поворачиваюсь к нему, чтобы показать, насколько я равнодушна.

— Тогда почему ты продолжал наседать на меня?

Он выглядит более чем немного смущенным, когда почесывает волосы на затылке.

— Не знаю…

Он не знает? Не знает?

Все забытые оскорбления возвращаются в такой спешке, что я не знаю, на чем остановиться в первую очередь. Отвали? Иди на хрен? Поцелуй меня в задницу?

— Я не доверял тебе, — добавляет Шон, и мои брови сходятся вместе.

— Ты мне не доверял?

— Я думал… — Он качает головой и смотрит вниз на консоль между нами. — Я и сам не знаю, что думал.

Я так зла, что волосы у меня на руках встают дыбом.

— Это потому, что я девушка?

Ди подумала, что я фанатка, когда открыла дверь Mayhem перед моим прослушиванием, и возможно, Шон тоже так думал. И почему? Потому, что я секси? Потому, что у меня есть сиськи и гребаная вагина? Его глаза снова вспыхивают и смотрят на меня.

— Что? — Он отрицательно качает головой, складка между бровями становится все глубже и глубже. — Нет!

— Тогда почему, Шон?

Он долго смотрит на меня, но мой взгляд такой же твердый, как и его мягкий. Наконец он кивает и говорит:

— Ладно… Это потому, что ты девушка, да… но я же извинился.

— Самое время, — бормочу я себе под нос.

— Что?

— Ничего. — Мои зубы снова сжимаются, когда я рычу на него, как злобный питбуль.

— Почему ты все еще здесь?

Адам высовывает голову из гаража, бросает взгляд на нас с Шоном, сидящих в моем джипе, и исчезает внутри. Холодный апрельский воздух обволакивает меня, посылая мурашки вверх по моей шее, но даже при том, что у меня сзади есть толстовка, я скорее замерзну до смерти, чем возьму ее. Шон должен знать, я неуязвима. Непроницаема. Даже холод не трогает меня.

— Послушай, — говорит он, невосприимчивый к холоду в своей черной футболке и джинсах, — я же сказал, что мне очень жаль, и это правда. Сегодня ты была не в своей тарелке, но и я вел себя как придурок.

Я крепко скрещиваю руки на груди.

— Я сбивалась из-за Джоэля.

— Джоэля только что бросила его подружка, — перебивает Шон. — И последние полторы недели он провел в аду, потому что не знает, как справиться с разбитым сердцем.

Объяснение звучит так до боли знакомо, что я сразу же чувствую себя сукой за то, что набросилась на Джоэля в гараже. Этот парень выглядит как развалина, потому что он, вероятно, и есть развалина. Но, по крайней мере, он уже встал, оделся и пытается действовать, а это больше, чем я могла сделать шесть лет назад…

— Я не знала…

— Все в порядке, — настаивает Шон, и на его лице отражается такое же сожаление, как и на моем. — Мы должны были предупредить тебя заранее. Теперь ты одна из нас.