— Что значит не может? Он импотент? Тогда другие женщины… Нет, в этом нет смысла. Он же любит тебя! Да и ты… Я видел, в этом нет сомнений. Вы живете вместе и не спите. Как такое возможно? Он же готов убить любого, кто только посмотрит на тебя. Я… Я… Кто вы друг другу? Что между вами? — из этого потока слов даже мне было сложно что-то понять. Я просто протараторил это на одном дыхании. И видимо она посчитала это чем-то умилительным, потому что ее взгляд наполнился такой лаской, что у меня даже защемило в груди.

— Ты исчерпал свой лимит вопросов на сегодня.

— Но… — начал быстро я.

— Мы договорились, Вернон — остановили меня. — Не заставляй думать, что ты не умеешь держать слово.

— Тогда я с нетерпением жду следующего раза — фыркнул я. — И вообще, ты должна включить в эту программу какую-нибудь систему бонусов, чтобы я смог увеличить свой лимит.

— Я подумаю об этом. Но сейчас ты не хочешь дать мне что-нибудь взамен?

— Что, мне тоже ответить тебе на два вопроса? — ухмыльнулся я.

— Нет. Ты поцелуешь меня.

Леодеган

Я возвращался домой после сложного рабочего дня, который казался, никогда не закончится. Но стоило мне ступить внутрь нашего дома, я почувствовал, что что-то не так. Атмосфера была другой, словно нарушена. Мое сердце забилось так быстро в груди, что, не раздумывая ни секунды, я бросился наверх. Послышалась музыка. И чем ближе я был, тем отчетливее она становилась. Я узнал ее. Это была ария Дидоны. Она раздавалась из-за закрытых дверей мастерской Габриэллы, в которые я боялся сейчас заглядывать. Слова арии и сама музыка выворачивали все внутри меня. Это было прощание умирающего с его любимым. Мольба о том, чтобы он не хранил в себе боль другого. И этого она хотела для меня. Чтобы я не страдал из-за того, что происходило с ней. Но я не мог. Наши с ней судьбы были так тесно переплетены, что изменить хоть что-то было невозможно. Боль стала частью нас самих, и мы утопали в ней.

Когда-то я думал, что найду спасение в Габриэлле. Подарю его ей. Но это был самообман. Мы не могли вырвать другого из его собственного ада, хотя и стали зависимыми друг в друге. Подарили лучшие части себя, но все оставалось как прежде. Прошлое держало и не хотело отпускать. Воспоминания сами собой накрыли меня.

Лос-Анжелес, 2001 год.

Как дурак, я днями и ночами крутился у палаты девочки, чей взгляд проник вглубь меня. Я хотел узнать, что с ней произошло. Кто совершил настолько жестокое действие по отношению к ней. Но ответов, даже после восьми дней так называемой слежки, я не получил. Все, что я знал, на этот момент, так это имя — Габриэлла Уильям.

Первым моим предпринятым действием, стал поиск через всемирную сеть. Но никого подходящего я не нашел. Архивы библиотеки так же не дали результатов. Это казалось странным, потому что и через телефонный справочник, по которому я, обзвонив всех по фамилии Уильям, не смог выяснить, кем была эта девочка. Словно призрак, мучавший меня в моих мыслях двадцать четыре часа в сутки и не дававший покоя даже во сне — вот кем она стала для меня. Тайной, загадкой, ребусом, требующим найти решение.

Я даже не заметил, как во мне вновь загорелся интерес к жизни. И, наверное, было странно и не нормально, как я срывался с занятий в школе и бежал на всех порах в больницу. Крутился там до того момента, когда уже родители не начинали быть тревогу о том, где пропадает их единственный сын. Но меня волновала только она.

Страстное желание выяснить правду, помогло справиться с теми мыслями и чувствами, что истязали меня последние месяцы. Это стало моим глотком свежего воздуха.

Понимая свою привлекательность в глазах людей, и обаяние, которым умел пользоваться, я наладил контакт с одной молоденькой медсестрой, которая часто навещала палату Габриэллы. Невзначай, интересовался состоянием ее здоровья, и был рад, слышать, что день ото дня ее тело приходило в норму. Но то, с каким сочувствием смотрели на дверь ее палаты, не давало мне покоя.

— Что такое, Эмми? — ласково проведя по ее плечу, поинтересовался я. Но ответа не последовало. Лишь тяжелый выдох, который она испустила из своих маленьких, цвета персика, губок.

— Эмми? — повторил я.

— О, Лео! Я не могу спокойно смотреть на нее! Хочется плакать, когда вижу этот безжизненный взгляд. А девочки только недавно тринадцать лет исполнилось — я замер. Лицо непроизвольно вытянулось. Нет, я, конечно, предполагал, что она еще совсем юная, но не настолько же!

— Лео? — в ушах зашумело. Я не заметил, как крепко вцепился рукой в плечо Эмми.

— Лео, больно, отпусти! — дернувшись, она ударила меня по груди, что заставило прийти в себя. Но это было скорее освежающе, чем болезненно. Такая девушка, как Эмми, вообще не могла причинить вреда. Ни морального, ни физического. А вот я, был способен и на то, и на другое. И прекрасно знал, что моя маленькая игра с ней, закончиться слезами в подушку.

— Прости — убирая руку, виновато потупил взгляд.

— Ничего страшного — поправив на себе халат, и разгладив невидимые складки, Эмми мягко улыбнулась, и провела рукой по моей щеке. Мне хотелось дернуться от ее прикосновения, но приходилось сдерживаться, изображая удовольствие от неожиданной ласки. Нет, она была симпатичной приятной девушкой, с глазами цвета шоколада и легкими светло-рыжими завитушками вокруг лица. Но все же ее близость не была желанна.

— Скажи, что все-таки случилось с ней? — попытался я в который раз.

— Лео, я не могу. Нам запрещено разглашать информацию — придвинувшись, и прикрываясь ладошкой, она прошептала мне в самое ухо. — Скажу одно. За полную конфиденциальность и за сохранность произошедшей истории с этой девочкой от правоохранительных органов очень много заплатили. Очень! Ее опекун является важным человеком, имеющим власть и связи, так что давление сверху заставляют закрыть рот каждого здесь — пораженно уставившись в огромные невинно смотрящие на меня глаза, громко закричал:

— Не было обращения в полицию? Им что, спокойствие важнее собственной дочери? Репутацию берегут? Да какая к чертям репутация?! Что за хрень?!

— Т-с-с… — приложив палец к губам, Эмми нервно оглядывалась по сторонам. — Не шуми, могут услышать.

— Плевать! — я не собирался прекращать. — Пусть слышат! Нельзя закрывать глаза на такое зверство. Она ребенок, Эмми. Ребенок! Как можно… — закрыв мне рот рукой, она потащила меня куда-то за угол.

— Ты хочешь, чтобы меня уволили? Тише! — вырвавшись из рук этой ни в чем не повинной медсестры, я стал вышагивать от одного конца коридора в другой. Ярость и непонимание бушевали во мне.

Как может собственный родитель ничего не делать? Просто скрыть все, и не пытаться наказать виновника. Ничего не предпринимать!

— Лео, успокойся — в попытке остановить мое хождение, Эмми схватила меня за руку. Но это только еще больше разозлило меня. Резко развернувшись, я со всей силы ударил несколько раз по бетонной стене. Отрезвляющая боль пронзила мое тело, но это не помогло справиться с тем чувством несправедливости, которое душило меня.

— О, боже! Лео! Что ты наделал? Мне нужно осмотреть твою руку — словно не слыша восклицаний озабоченной моим спасением медсестры, я бросаю взгляд в сторону открывающихся дверей палаты Габриэллы, из которых сейчас выходили доктор Соан и незнакомая женщина.

— Кто это? — понимаю, что впервые вижу кого-то, навещающего девочку, помимо персонала больницы.

— Не могу утверждать, но, по-моему, она приходиться матерью Габриэллы. Пришла сегодня узнать о ее состоянии, и возможности лечения на дому.

— Чтобы быстрее скрыть произошедшее? — яд так и сочился из меня.

— Лео!

— Хороша же мать! Появилась впервые за все те дни, которые ее дочь пролежала здесь, и только для того, чтобы выяснить, нельзя ли быстрее спрятать ее от чужих глаз. А случаем, не она ли сама так поступила с ней? — удивляться бы мне не пришлось.

— Лео, ну что ты говоришь?

Ничего не ответив, я стоял, и смотрел, как женщина разговаривала с доктором. Но приглядевшись, я стал сомневаться в правдивости сказанного Эмми. Предполагаемая мать Габриэллы была слишком молода, чтобы иметь тринадцатилетнюю дочь. Ей от силы можно было дать двадцать пять — двадцать шесть лет. И к тому же, тот холод и высокомерие… Нет. Подобные ей не имеет детей, если только они не средства достижения цели. Такие живут для себя. Ради денег и власти, которые, по всей видимости, у нее в избытке. Может мачеха? Это бы многое объясняло.

Смотрю на нее, и чувства путаются. Красивая. Нет, я бы даже сказал идеально-красивая! Настолько правильные черты лица и тела, что кажется, перед тобой умело созданная скульптура гения. Светлая фарфоровая кожа, черные, как уголь волосы, уложенные волосок к волоску. Одежда самых дорогих брендов; украшения из драгоценных камней, поражающих твое воображение; шуба из натурального меха — моя семья была богата, но то, что носила моя мама, не шло ни в какое сравнение с тем, что было надето на этой женщине.

В каждом ее движении читалось столько превосходства, элегантности, и я бы сказал шика, что дух захватывало. Она знала себе цену. И эта цена была непомерно высока. Но все же, передо мной была бездушная и пустая статуя. Невероятно прекрасная, но всего лишь статуя.

Не осознавая своих действий, я двинулся в ее направлении, и остановился, когда услышал разговор.

— Кризис миновал, но сейчас я волнуюсь за психическое состояние вашей дочери. Ей необходима помощь специалистов. То, что пережила ваша девочка, не каждый выдержит.

— Вы хотите сказать, что она сошла с ума? Ей нельзя! У моего мужа имеются на нее большие планы, а то, что я сейчас видела… Почему она молчит и не реагирует на меня?

— Она только вчера пришла в сознание. Мне необходимо провести еще ряд анализов и тестов, но смею предположить, что это следствие произошедшего. Но она ни в коем случае не сошла с ума, как вы выразились. Я могу вам посоветовать одного очень хорошего психотерапевта, но реабилитация может занять месяца, годы. Все зависит от самого пациента.