Глава 18

Три недели назад

Весь мой класс по рисованию бродит по «Аквариуму Новой Англии» (Здание аквариума Новой Англии, построенное на набережной Бостона в 90−х гг. В его стенах обитают более 600 разновидностей морских животных. В центре океанариума находится гигантский контейнер с водой, в котором плещутся самые настоящие акулы). Никогда за свои девятнадцать лет я не думала, что буду изучать искусство, помимо небольшого изучения истории, но тут было весело. Это гораздо лучше подходит для выполнения моих человеческих требований, чем Вводная Философия, ведь я на самом деле все изучаю. Я уже умею играть на нескольких инструментах, благодаря лагерю, но не была заинтересована в изучении драматического искусства. Притворяться кем-то другим, пока сам уже играешь роль? Нет, спасибо. Так что, если я и почувствовала желание заниматься чем-то, связанным с искусством, как и произошло, рисование или лепка стали бы моим выбором на этот семестр.

То, что Кайл тоже в этом классе − это приятный бонус. Искусство должно быть ценит вещи, которые хорошо выглядят.

Наш профессор, доктор Монро, не может продержаться и пяти минут без возгласов, пения или танцев. Но он до безумия смешной. Он хочет, чтобы мы погрузились в искусство. Вот почему мы здесь. За последние две недели мы работали над движением. До сих пор нам приходилось присутствовать на соревнованиях по легкой атлетике, смотреть на кадры видеозаписи урагана Логан, а теперь мы переходим к изучению рыб.

Не могу дождаться, когда вернусь в лагерь и расскажу Джордан и остальным, что я провела день, валяясь на полу аквариума, наблюдая за тем, как рыбы плавают. Клянусь, эти студенты колледжа не имеют понятия, что на самом деле означает работать.

− Что случилось с твоей рукой? − палец Кайла нависает над синяками, которые я получила на прошлой неделе во время своей ночной работы. Они превращаются в прекрасный зеленовато-фиолетовый оттенок.

Я опускаю рукава свитера на предплечья.

− Понятия не имею. Должно быть ударилась обо что-то.

− Тебе больно?

− Не очень, — множество вещей причиняют боль. Физическая боль не так сильно беспокоит. Я могу отфильтровать ее. Однако, в последнее время душевная боль − как синяк на моем мозгу. Уродливые пятна формируются на протяжении всей жизни, и я не могу игнорировать их. Есть так много вещей, которые я узнала, но с радостью бы их забыла.

Но я не забуду. Я сильнее этого.

Я оборачиваю свитер потуже вокруг тела. Не уверена, что собираюсь делать с этими проблемами, но думаю, что пока это не очень важно. Мне все еще надо найти Х. Как только я сделаю это, то приму трудное решение о том, что делать с собой. А пока же буду готовиться так, как умею.

− Тебе холодно? − спрашивает Кайл.

− Немного, − ложь дается так легко. Я должна была знать, что что-то не так, когда ложь далась так легко.

Я наблюдаю за ним, наблюдающим за рыбой. Он недавно осветлился и с волосами, заправленными за уши и карандашом в зубах, выглядит как кто-то, кому место именно в художественном классе. Или, может быть, в группе. Он не выглядит как кто-то, кто охотится на невинного студента.

И, конечно же, я не знаю, так ли это. Но вчера, таинственная папка в его компьютере пропала, а сегодня утром, моя программа шпиона отказала в работе. Я не могу сказать, знает ли он, то что я задумала. Внешне ничто между нами не изменилось, но внутренне, я в большей неразберихе, чем когда-либо, не уверенная, чему верить и кого бояться.

Кайл указывает своим карандашом на песчаную тигровую акулу.

− Посмотри на эту. Ее глаза такие холодные и пустые. Они такие бездушные создания. Жутковато.

− Ой, да ладно. Может быть они тупые, но бездушный подразумевает, что души − это норма.

Он рисует линию вниз по центру моей пустой страницы. Это единственный класс, в котором я понимаю необходимость в настоящей бумаге.

− Кто сказал, что нет? Ты воспринимаешь все так буквально, Эрнандес.

Кайл превращает линию в Б, и начинает писать слово.

− Эй! − я атакую его карандаш своим и спихиваю со своей страницы.

− Отстань, Чен. Я просто говорю, что бездушный подразумевает некое моральное осуждение. И кто мы такие, чтобы судить акулу? Она то, что она есть, и она очень хороша в том, что делает.

− Убивает?

Я переворачиваю на пустую страницу в блокноте, стараясь не придавать его словам слишком много значения.

— Ест. Выживает.

− Да, но вот эти не проделывают такую уж хорошую работу, да? − он машет на рыбок в гигантском аквариуме перед нами.

Я рисую черный шар на своем листе − акулий глаз. Жаль, что это нельзя засчитать, как движение. Монро уже оценил мои технические возможности переноса объектов на бумагу, но он говорит, что мне нужно поработать над тем, чтобы вселять в них жизнь. Что бы это не значило.

− Что, по-твоему она делает не так? — спрашиваю я.

− Всё. Они не ведут себя, как акулы или… − он смотрит искоса на знак, который идентифицирует другие виды в аквариуме, затем сдается. − Или что бы то ни было. Это не их вина. Все потому, что они здесь. Их захватили в плен. Они потеряли свою акулью сущность.

Я откидываюсь назад на локти.

− Ты говоришь, как Монро. И предсказываю, что он скажет то же самое про мой рисунок — ему не хватает акульей сущности. Так тебе не нравятся аквариумы. Зоопарки, наверное, тоже тебе не нравятся?

Кайл жует губу, прослеживая контуры кривых зубов песчаной тигровой акулы.

− Я не знаю. Я понимаю, что такие места делают много для их сохранения, и это хорошо − знакомить людей с животными или рыбами, потому что это заставляет их заботиться о них. Но кажется неправильным держать существ в неволе вот таким вот образом. Это принижает то, кем они являются.

− Может быть в тех клетках у них жизнь лучше, чем была бы в дикой природе. Может быть, они не знают, что они в клетках и поэтому счастливы.

− Возможно. Возможно, мы тоже в клетках и не знаем об этом, − он ухмыляется, но какая-то тяжесть повисает в словах.

Смешно, потому что, если кто-либо из нас и находится в клетке, так это я. Больше, чем когда-либо, эта неделя заставила меня понять, в какой я ловушке.

− Ты не в клетке.

− Ты так не думаешь? — при помощи пары штрихов, он полностью переделывает голову моей акулы. Она оживает. И я вижу, что Монро имеет в виду о моем бездыханном эскизе.

− Нет, не думаю. Я думаю, что ты дикий и свободный.

Кайл смеется.

− Я не чувствую себя диким и свободным. А ты?

− Нет, но я не такая, как ты. Я больше похожа на одну из них, − показываю на акул. − Я застряла под водой, вне зависимости есть ли клетка вокруг меня или нет. Но ты больше похож на птицу. Ты можешь улететь.

− Если я птица, то кто-то подрезал мои крылья. Я никуда не улечу, − он берет мою руку, кладет ее на новый лист бумаги и начинает обводить ее.

− Но это хорошо, потому что я никуда не уйду без тебя.

Если в этих словах скрыт какой-нибудь зловещий смысл, Кайл должен был заняться актерским мастерством, а не искусством. Я не могу его понять.

Натягиваю улыбку, пытаясь стряхнуть эту грусть внутри, это осознание, что однажды я уйду, а Кайл не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. Мой телефон никогда не зазвонит. Я никогда не буду отвечать на смс. Мое онлайн существование исчезнет, и мы никогда больше не увидим друг друга. Все потому, что я заточена под водой, как акулы, вынужденные смотреть на птиц, летающих над головой, но не имея возможности присоединиться к ним.

− Мне бы хотелось иметь крылья, − говорю ему.

Прикосновение его кожи на моей руке обжигает. От ощущения карандаша, в то время как тот следует по линиям пальцев, становится трудно дышать. Я чувствую это всеми импульсами, которые движутся по руке.

− Тебе не нужны крылья, − говорит он. − Если я когда-нибудь вырвусь из своей клетки, то брошусь вниз и заберу тебя с собой.