Тепло просачивается сквозь тонкий шелк моего платья. Его рубашка слегка влажная напротив моих голых рук, поскольку я оборачиваю их вокруг него. Мое сердце бьется так, словно пытается улететь.

− Итак? − Кайл слегка улыбнулся.

Мое лицо краснеет, как только я понимаю, насколько плотно прижалась к нему, и кладу лоб на его грудь.

− Ты такой очаровательный, когда ранен.

Я чувствую его губы на своей макушке.

− А ты всегда прекрасна.

− Мы должны идти. Какой-нибудь мужчина может зайти сюда в любую минуту, а за твоей тропинкой из крови не трудно проследить.

− Я скажу им, что ты помогала мне прибраться. Совершенно правдоподобно.

Я не двигаюсь, хотя это и моя идея уйти.

− Ага.

− Точно, − затем он наклоняется вперед и целует меня, и я полностью парализована, ведь мои нервы слишком заняты тем, что взрываются, чтобы делать свою работу должным образом.

Когда он, наконец, отстраняется, я клянусь, мои губы онемели. Еще у меня слегка кружится голова. На секунду я в панике, думая, что он сделал что-то зловещее. Затем мне приходит в голову — это может быть нормальная реакция.

− Значит я тебе нравлюсь больше, когда со мной что-то не так? − задумывается Кайл. − Если бы я знал, что тебе нравится играть в медсестру, Эрнандес, мы могли бы достать тебе костюм во время Хэллоуина.

− Дурачок, — я тыкаю его в спину.

Он отвечает мне еще одним поцелуем. Его здоровая рука скользит вниз к моим бедрам, поднимая юбку платья, и он проскальзывает пальцами по бедру. Мое дыхание застревает в горле, а тело ноет под его прикосновениями. Я тоже могу сказать и про его тело; могу чувствовать, как он твердеет напротив меня. Я еле дышу от предположения, что мы побежим в номер, который забронировали на ночь.

Еще один способ, от которого я была странно защищена перед этой миссией. До девятнадцати лет я не прикасалась ни к кому таким вот образом. Или ко мне не прикасались. Ну имею в виду, я знала все о сексе, но это была одна из тех областей, где мои знания были исключительно теоретическими. Отношения были строго запрещены в лагере, и, по большей части, я все равно рассматриваю членов своего отряда как семью.

По большей части. За исключением того единственного поцелуя с Коулом…

Я отталкиваю эту мысль в сторону. Не хочу думать о лагере или о своей миссии. Я хочу чувствовать.

− Соф? − рука Кайла останавливается на моей ноге.

Мне не нравится это. Я хочу, чтобы он продолжал двигаться, и я передвигаюсь ближе, чтобы поощрить его.

— Мне хорошо, − я опускаю голову так близко и целую его в подбородок, пока говорю.

Он смеется.

— Очень хорошо.

Я проскальзываю своими руками по его спине, упиваясь теплом через его рубашку, и перемещаю их вперед, где пальцы парят над его пуговицами. Кайл тяжело дышит, его горячее возбуждение ощущается напротив меня. Я концентрируюсь на этом, и кажется, будто мой мозг окончательно отключается. Есть только мои губы, руки и сердце. Ни один компьютер не работает в моей голове. Я даже не понимаю, что сделал Кайл, пока не чувствую другую руку на моей шее.

Затем дверь в уборную открывается. У нас есть секунда, чтобы разойтись. Кайл тянется за бумажным полотенцем, которое уронил, и вот тогда я вижу его правую руку.

Его совершенно идеальную правую руку с корочкой засохшей крови возле большого пальца.

Он хватает полотенце, которое не запятнано кровью, и оборачивает его вокруг руки, словно он в ней нуждается. Но уже слишком поздно. Я увидела. Там даже не осталось шрама.

Я делаю вид, что не замечаю, но я − единственная, кому понадобилась бы помощь, потому что меня сейчас стошнит. Так же сильно, как я не хочу, чтобы Кайл был вражеским агентом, я теперь могу сказать с полной уверенностью, что Кайл в роли Х гораздо хуже. Каждая клетка и цепь в моем мозге воет сиреной.

− Соф, какого черта ты здесь делаешь? − кричит Чейз вслед за мной.

Я оставляю объяснения Кайлу, как только выбегаю из уборной в дамскую комнату по соседству. Может, мое поведение поможет Кайлу так, как я должна помочь ему.

Может быть, это отвлечет всех от слишком пристального осмотра его совершенной руки.