космо-папирусе.

- Заплатив одиночеством, годами исправительной службы, Хамп восстановил имя и вырос в глазах Совета ближе к старости. Но рана, нанесенная совестью, обернулась шрамом и не зажила.

- И это отличает людей от смордов, да? – попытался угадать пытливо вникающий в тему конфликта Ватермен, - Совесть…

Визари ответила:

- Да.

Правда в том, что из-за заложенной неоднозначности, из-за нелинейности и непредугадаемости поступков, люди сами становятся себе злейшими врагами, порождая демонов вроде Дарейдаса.

Кэйл представлял себе, что бы сказал ему отец, будь сейчас рядом с ним, что бы мудрого выкинул Айдок Бэннери, посмотрев на супергероев.

“Живой перекресток двух миров, Зеддера и Земли, ты можешь сплотить их, вдохновить” – сказал бы он.

“Ты можешь повести их за собой”

“Они согласятся пойти за тобой и станут сражаться за идею, которой уже много тысяч лет”

Героймен понял одну истину за время, которое провел на Земле – чтобы быть супергероем, ему нужно узнать, что такое быть человеком. Все его земные разговоры, взаимодействия с землянами – уроки, он учится с помощью каждого, кого только видит, становится тем, кем предначертано быть.

А тем временем.

Ханк лежал в номере, пытался заснуть. С закрытыми глазами представлял себе, что разговаривает с Эллен, ее нежный взгляд, воображаемый, не настоящий, обитающий лишь в грезах, выискивал затемненные положительные стороны мутанта.

Убийца любимой девушки искал оправдания своему чудовищному поступку и не находил. А когда уснул, то увидел ту, о которой грезил весь день.

Неестественно белая кожа Эллен, кожа мертвой, блистала не слабее лучей солнца. Вместо того чтобы злиться, дуться за свою смерть, она спросила Ханка:

- Кто тебе дороже, герои, с которым ты бок о бок рыцарствовал несколько лет подряд, ставшие тебе друзьями, принявшие тебя, или человек, которому ты нужен вряд ли больше, чем был мне, человек, которому, по большому счету, все равно на тебя?

В номере появился Гранд с тремя соратниками в галстуках, бурчащими о чем-то политическом, расистском.

Ханк затруднялся признать правду. Это сновидение – пробужденная совесть. И все же мутант ее озвучил, такую, какой она была. Как бы тяжело не приходилось несуществующей Эллен, все, что ей придется сделать – понять друга, смириться с его правдой.

- Ты скрасила несколько лет моей жизни, а не просто провела их со мной. Скрасила годы, проведенные в команде самых отважных землян, не прося взамен ничего. Без единого сомнения, они казались бы мрачнее без тебя. Без твоей дружбы, без поддержки… - Ханк коснулся пальцами ее белоснежных щек, - Без твоего лица. Ты, конечно, много для меня значила и, самое главное, значить продолжаешь - но не обошлось без “но”, - Но… - Ханк посмотрел на Гранда и на тех лбов, что пережевывали с ним набившую оскомину тему установки боеголовок на берегах стран, сотрудничающих с Америкой, - Но он для меня – все. Он помог мне освоиться в жизни. Без него я бы все еще куковал в клетке, терпел пренебрежительность, мирился бы с наглостью людей, с их неспособностью взглянуть на противоположное человеческому.

- Пожалуй, мне стоит повториться – Эллен продолжила говорить с нахлынувшим сожалением, но, отнюдь, не с ненавистью, - Я не держу зла.

- Уверена?

- Ты волен выбирать, кому быть верным.

Ханк исконно вел себя немудро: пересмотр планов, заключающийся в неустранении Эллен, он находил слишком деликатным. Он счел невозможностью убить ближнего, когда это якобы требуется, слабостью, подобной стадному инстинкту.

Недальновидность стоила ему Эллен, так же галлюцинация призвала совесть, которая с каждой прожитой минутой терзала все с большим упорством.

Он пытался ее отпустить, но не выходило. Невзирая, на стадность, уплывал навстречу мечтаниям, словно возвращался в прошлое…

- Значит, наша химия отныне будет проходить только в рамках моего воображения? И ты не вернешься, никогда-никогда?

Эллен сказала еле слышно, так, чтобы услышал только ее убийца.

- Почему? Я буду являться во снах. Как наваждение.

- Во всех ли? То есть, в каждом ли моем сне мы будем миловаться?

- В тех, что чередуются с сексуальным возбуждением.

Ханк был готов просить прощения, пусть даже предполагая (во сне знать точно невозможно, как и нереально помнить правду, ведь сон не явь, это разные вселенные), что не у кого и поздно.

Он был готов…

- Прости. Тот мой поступок разумно счесть слабостью, если хочешь видеть во мне кого-то больше, чем просто зверя, загнанного в клетку.

Смех Эллен, проходящий через фильтр чудесных воспоминаний, казался симфоническим оркестром радости, поджигающим погаснувшую свечку.

Дернувшись, Ханк проснулся посреди ночи. Как только веки распахнулись, грешник обнаружил себя в липком поту. Проявились и первые признаки тревоги – учащенное сердцебиение; игра глазами в светофор; ощущение, что тебя выкинули в море.

Лэтс отсутствовал в номере, значит, куда-то уехал для разрешения нагрянувших забот.

“Я вдыхаю в былом чуждый воздух Рима. Он прекрасный, такой неповторимо чистый, что даже я, попытавшийся отвернуться от жизни, от мира, смог им насладиться”

Ханк поднялся с кровати, снял с себя пропитанную потом, давно нестиранную футболку, неуверенными медленными шагами добрался до подоконника, настежь открыл окно и взглянул на Рим.

“Я бы мог не убивать, руша и рушаясь, как личность, но на дворе времена, когда каждый, кто обладает суперсилой, убивает. Я должен иметь максимальную близость с толпой. Это - залог выживаемости”

Изумляющий вид временно отстранил скопившуюся грусть. Так на приезжих влияла Италия – внушала надежду, что когда-нибудь, не прямо сейчас, не сию секунду, все изменится к лучшему, боязнь будущего улетучится.

Ханку уже не терпелось пройтись по ее улицам, побыть в гордом одиночестве и подумать,

над тем, что важнее всего…

Глава 14 – шпионаж.

Тысяча девятьсот девяносто пятый год. Украина.

В непримечательной глухомани, в самом центре леса, где с недавних пор обитали зверушки, неведомые людскому миру, которых местные по привычке обзывали “мутантами”, располагалась тюрьма для одичалых скитальцев.

Полулюди-полуживотные, что томились в ней по распоряжению правительства, отбывали там срок, как самые настоящие заключенные. Срок не за грех, не за преступление, а просто потому что они были иными.

Бесчеловечные вертухаи наслаждались, пиная, избивая несчастных мутантов. С утра до ночи не отходили от клеток наиболее слабых и проводили соревнования, кто сильнее “опустит” урода.

В коридорах, как, собс-но, и в помещениях для заключенных, правила запущенная антисанитария: грязные стены, на некоторых, кроме грязи, была засохшая кровь; немытые полы; треснутые потолки. Лишь кабинет главы, разжиревшего экс-ДПСника, мог похвастаться приличием и ухоженностью.

Утром мутантам раздавали паек. Персонал делал это всегда с неохотой и раздражительностью. Бывали случаи, терпение надзирателей заканчивалось, и кто-то оставался без порции. Как, например, сегодня, в морозный декабрьский день…

Толстый надзира с двумя подбородками и огромным прыщом на лбу, который, вроде как, начинал распухать и нуждался в

хирургическом вмешательстве, вероятно, в удалении.