Она кивает.

— Да, очевидно. Лечение не помогло, но не из-за тебя. Ты никогда не была виновата. Просто пришло моё время. Ни лечение, ни мольба о пощаде, ни геройский поступок не в силах этого изменить. Но последние месяцы были невероятными. Я проводила время с друзьями, и у меня было больше свиданий, чем кто-либо того заслуживает. И я смеялась. Всё благодаря тебя.

— Каким образом?

— Просто подумай. Что ты помнишь?

Закрываю глаза, пытаясь очистить сознание от всей злости, которую держала в себе все эти годы.

— После Фелисити я пошла в школу и передала все квитанции директору, чтобы деньги были переданы твоей семье вовремя, — открываю глаза и смотрю на неё. — Когда я была там, он сказал, что несколько предпринимателей предложили свою помощь. В результате, денег стало больше, чем достаточно, чтобы помочь твоей семье с лечением.

Она улыбается, и в её глазах появляются слёзы счастья.

— Денег было намного больше, чем достаточно. От следующего курса химиотерапии не было никакого толку, так что я решила, что всё, хватит. Мои родители смогли взять отпуск на работе и провести время со мной. Я была не прикована к приборам, а находилась дома, в окружении людей, которые любят нас. Ты не представляешь, какой подарок сделала мне и моим родителям.

— Я рада, — говорю, но мой тон не соответствует словам. — Но ты мертва. Я не изменила этого. Я понимаю, ты говоришь, пришло твоё время, но это не справедливо, — я отворачиваюсь, не в силах выдержать доброту в её глазах.

Мадлен не собирается позволить мне игнорировать её.

— Перестань жалеть меня. Дело не в том, что справедливо, а что нет, — она прерывается, и я думаю, что она закончила, но она кричит, — посмотри на меня!

Быстро поворачиваюсь к ней. Не помню, чтобы Мадлен когда-нибудь кричала. Хоть когда-нибудь.

— Что? — резко отвечаю.

— Не поступай так со мной. Я не чувствую себя плохо из-за того, что умерла. Ты не можешь понять ту боль, в которой я жила.

— Но ты всегда была счастливой, — говорю, понимая, что из всех моих убогих возвращений это самое убогое. — То есть ты никогда не показывала, как плохо тебе было.

— Потому что я ничего не могла поделать. Мне было восемь, когда поставили диагноз. Я провела больше половины жизни с раком, маячащим возле меня. Мне пересадили костный мозг затем только, чтобы через два года случился рецидив. У меня было два выбора. Я могла бороться и извлечь из этой борьбы всё самое лучшее. Либо я могла свернуться калачиком, и позволить болезни забрать не только моё тело, но и то, кем я являюсь. Я выбрала бороться, бороться так долго, как только смогу, так что не смей жалеть меня.

В шоке смотрю на неё. Во всех моих воспоминаниях, ни разу она даже близко не подбиралась к подобному эмоциональному взрыву.

— Чувствуешь себя лучше? — спрашиваю, не зная, что ещё сказать.

Она запускает пальцы в волосы.

— Знаешь, да. Я никогда не говорила ничего такого при жизни. Я всегда больше беспокоилась о том, что подумают люди, и напускала на себя храбрый вид. Так что спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Мы смотрим друг на друга и разрываемся смехом, таким, каким только могут смеяться две родственные души.

— Очень не хочется прерывать вашу вечеринку, — грохочет голос позади нас.

Мне даже не нужно оборачиваться. Я знаю, что Смерть пришёл за мной.