— Я, наверное, совсем уже чокнулся и сейчас безумно хочу обнять тебя, — девушка напрягалась и замера от испуга и удивления. Парень провёл ладонью по лицу протирая лоб, глаза, нос и подбородок, пытаясь снять напряжение в теле. — Вообщем, я понял твою позицию, спасибо за честность, — он спрятал руки в карманы джинс и склонился перед девушкой. — я пойду.

— Это не моя позиция! — прикрикнула она, явно пребывая в гневе, теперь ещё и от его поведения.

— Послушай, мне все ясно и это слишком для меня, все? — язвительно подытожил парень, не справляясь больше с собой и своими желаниями, которые он всеми силами воли сдерживал.

Офелия от услышанного совсем разошлась и уже не обращала внимания на прохожих и дала волю слезам, первая самая большая и стремительно потекла по щеке и оборвалась у подбородка. Она глубоко вдохнула и вытерла слезу, а губы дрогнули от грустной усмешки.

— Я так и думала, прости, — она ушла, а за ней прозвенел звонок.

Друзья вместе возвращались домой, Глеб заявил о желании погостить у друга, тот был не против и, тем более, он хотел поделиться со старым другом своими переживаниями, в надежде на здравую критику и совет. Хотя Никита уже все решил, весь груз, который прилагался с Офелией, оказался не посильным для фривольного и ветреного парня.

Когда они вошли в дом, то обнаружили в гостиной Станислава Никитича, мужчина стоял в своём дорогом темно-синем костюме, а поверх надел чёрное пальто прямого кроя длиной до колен.

— Привет, ребят, — оживлённо поздоровался Станислав, поглядывая на свои швейцарские часы из нержавеющей стали браслета с мелким серебристым плетением.

— Здравствуйте, — поздоровался Глеб.

— Где мама? — уже привычным грозным тоном поинтересовался Никита, хмуря брови.

— Да вот, — папа махнул рукой в сторону лестницы. — Все жду её, никак не соберётся.

Отец, как ни странно, выглядел довольно и даже в приподнятом настроении и добром расположении духа. Неприязнь к родному отцу все ещё сохранялась, но поведение матери ещё больше раздражало его. Как бы он не пытался охарактеризовать или оправдать её поступки и позицию все прощающей великомученицы.

— Не понял, — ещё больше сводя брови у переносицы он сощурил глаза с подозрением оглядывал отца. — Куда это? — Станислав Никитич задержал взор на сыне и с лёгкой усмешкой, беспечно дёрнув плечом, произнёс:

— Ну, если бы ты прекратил бунтовать и старался почаще общаться с нами, то знал бы, что мы идём на званный ужин с партнером.

Проговорив, он встретился с ненавистным взглядом необузданного и своевольного сына. Оба мужчины семьи Артемьевых щедро одаривали друг друга ледяным взглядом зелёных глаз, не желая уступать друг другу в противостоянии.

— Глеб, подожди меня тут, я сейчас, — бросил Никита и побежал вверх по лестнице, перепрыгивая ступеньки через одну.

Он осторожно постучал в приоткрытую дверь и медленно открыл её. В ноздри просто ударил резкий древесный аромат в перемешку с табачными нотками, основой безумно стойкого парфюма являлись масла. Никита вспомнил случай пятилетней давности: каникулы с семьей в Арабские Эмираты, где, собственно говоря, и были приобретены эти самые духи. С тех пор это был любимый восточный аромат Татьяны Львовны на особые случаи.

— Никита, это ты, — мама увидела его через зеркальное отражение на против которого и располагалась входная дверь. — Я подумала, это у Стаса исчерпалось терпение.

Удивительно, но и мама выглядела не менее веселой, чем папа. Он стоял и все наблюдал за тем, с каким энтузиазмом мама выбирает себе ожерелья к чёрному, строгому платью-футляр, прикрывающий коленки, придавая Татьяне Львовне изысканности и изящества, которым она и так не была обделена. Петербургская красавица смогла сохранить в себе благородство и чувство такта со внешним миром, что так восхищало её круг общения. Всех чуть ли не придворных манер, которыми обладала мама Никиты, невозможно было просто перенять, это не только воспитание или модель поведения её родителей перед глазами, но и крепкая генетика, засевшая в ней навсегда.

— Я смотрю у вас все наладилось? — пренебрежительно произнёс парень, скрещивая руки на груди и облокотившись на стену. Мамина улыбка тут же сменилась удручающем выражением лица, она с опаской посмотрела на сына и закончив со сборами сделала несколько шагов к нему.

— Никита, меня беспокоит твоё агрессивно враждебное отношение к отцу. Скажи, что не даёт тебе покоя?

— Мам, ты издеваешься?

— Отнюдь, — тряхнув головой ответила Татьяна, заботливо вглядываюсь в лицо сыну.

— Я не пойму, ты правда ему все простила? — не в силах сдерживать своего недовольства, прикрикнул Никита.

— Он мне все объяснил, его в это заведение потащили коллеги…

— Потащили? — изумился он, перебивая мать засмеявшись. Уголки губ Татьяны Львовны медленно опустились и губы сузились в две полоски.

— Не понимаю, чего ты добиваешься? — он подошёл к маме и ей пришлось поднять голову, чтобы не перестать пытливо сверлить сына разгневанными глазами.

— Чтобы ты очнулась наконец! — они сделали короткую паузу и парень уже совсем тихо и хриплым голосом в отчаянии спросил: — Почему ты его прощаешь?

Он ничего не добился от затеянного разговора, он признал своё бессилие перед ней и воззвать ее к голосу разума не получится. Она была непоколебима в своём решении примириться с мужем, что не хотело укладываться в его голове.

— Потому что люблю, — вот так лаконично ответила мама, считая, что этой короткой фразой все прояснила для сына, но не тут то было. Она ушла и, когда дошла до дверного проема, женщина остановилась, услышав от сына следующее:

— Надеюсь, я никогда не познаю эту суку-любовь, чтобы мне не пришлось так же унижаться как все вы, — он имел ввиду не только маму. Офелия тоже оправдывала своё бездействие и самопожертвование на радость его забавам своей дурацкой любовью, от которой его уже тошнило. Дослушав, Татьяна Львовна ушла.

Родители покинули своё полное эмоций пристанище, оставив младшего сына хозяйничать и насладиться их отсутствием. Это действительно было по меньшей мере наслаждением, ведь их присутствие вызывало у него рвотные рефлексы и непреодолимое желание убежать от их компании.

Молодые люди сразу же направились на кухню за пищей, которая могла не только продлить их беззаботные дни юности, но и позволит побаловать себя после скудного меню школьной столовой. Там, как правило, всегда подавали гарнир в виде крестьянской каши из двух разновидностей круп, обычно греча или рис, а к ним всегда мясо, но это могли быть отвратительные полуфабрикаты в виде котлет или колбаски, и сосиски из свинины. Из-за такой подачи блюд в столовой Никита все реже посещал это место, порой мечтая о «ланч-боксах», которые были дикостью в государственной школе, которою он прозвал пещерой из мезозойской эры.

Глеб открыл холодильник и торопливо поглощал из него одну виноградинку за другой, а Никита не спеша подошёл к встроенной в кухонную гарнитуру кофе-машине, настраивая ее на готовку любимого или просто крепкого кофе. От сильной головной боли было тяжело разговаривать, а аппетита совсем не было, хотя за весь день он так и не съел ничего.

Друг принялся доставать овощи, в спешке мыть их и, ловко управляясь с ножом, разделывая их, нарезая от них добротные куски и переваливая все в миску. Рядом с уже готовым салатом на столе появился сыр и хлеб со злаками. Никита мирно сидел за столом и наблюдал за другом своими стеклянными глазами, которые смотрели только через него, а мысленно он был очень далеко. Глеб раздражительно цокнул языком все выискивая, что-то в холодильнике.

— Не понимаю, у вас вообще есть че пожрать? — Он озлобленно посмотрел на друга. — У вас одна зелень, вы на сыроедение перешли, что ли? — Артемьев словно оживился и выпрямившись ответил другу:

— Посмотри там под фольгой должна остаться моя вчерашняя запеканка из брокколи и цветной капусты, — парень поморщился от отвращения.

— Чего? — он отвернулся обратно к холодильнику и достал от туда банку с оливками и сел за стол.

Какое-то время они сидели молча и каждый получал удовольствие от своей трапезы, Глеб мог есть и одновременно смотреть политических блоггеров, вешающих о безобразии правительства и тяготах жизни простых граждан. В это время Никита тактично помалкивал, безуспешно перебирая фразы в голове, не соображая, как более удачно приступить к разговору о его отношениях с армянкой.

Глеб знал своего его лучше, чем себя и, конечно, внимание друга в отношении Офелии не осталось им не замеченным и он часто подтрунивал над ним по этому поводу, но на сколько это все засело в Никите конечно не предполагал. К великому удивлению Никиты, Глеб вытирая рот салфеткой внимательно всматривался в лицо друга. Казалось, на пустой желудок Глеб мало что соображал, и только когда вдоволь насытившись, он заметил некую потерянность в поведении одноклассника.

— Ты заболел? — почему-то спросил Глеб. — Хреново выглядишь, бледновато, — он встал и, последовав примеру Никиты, занялся готовкой кофе для себя, только в отличии от него, он любил по слаще и обязательно со сливками.

— Есть тут кое-что, — тяжело вздыхая отозвался парень.

Проницаемость Глеба поражала, он сощурив глаза, лукаво улыбнулся другу и закивал каким-то своим мыслям, но ничего не сказал. Парень немного подождал до полной готовности горячего напитка и сел напротив друга.

— Кое-что? — переспросил Глеб. — Может все-таки "кое кто", а? — не переставая улыбаться допытывался он. — Офелия?

Никита может и хотел бы держаться так же расслабленно и спокойно, но не мог, каждая клеточка его тела была напряжена до предела. Услышав её имя, холодная дрожь пробежала по позвоночнику, вместо позитивных эмоций она несла с собой отрицательные, да ещё и перемешанные с горькой обидой. Никита начал своё короткое повествование о последних событиях, не вдаваясь в подробности о своих личных чувствах, которые крепко засели и закрались в каждый уголок его сердца.