С русской стороны подписание подобного документа вызвало, без сомнения, некоторое смущение. Одно дело болтовня, которой французы ввели в заблуждение австрийских генералов на венских мостах, другое — официально подписанная капитуляция, пусть даже не ратифицированная. Об этом документе постарались поскорее забыть. И действительно забыли. В публикации документов штаба Кутузова, предпринятой в 1951 г., в примечании на странице 163 говорится следующее: «Упомянутую копию (акта, подписанного Винцингероде) отыскать не удалось»³². А в сборнике документов «М.И. Кутузов», как уже упоминалось, выкинута фраза о капитуляции.

Итак, первой «тайной» Шенграбена является подписание весьма необычного документа, с помощью которого Багратион и Винцингероде сумели обмануть Мюрата. Оказывается, маршал не был простачком, попавшимся на ловкую выходку, подобно Ауэрспергу. Для того чтобы его обмануть, пришлось пустить в ход методы, которые не слишком уважались в среде военных в ту эпоху.

Однако результат был налицо. Французский авангард остался неподвижным. Солдаты с обеих сторон разбрелись за продовольствием и обменивались нехитрыми шутками в передовой цепи: «Мы были отделены от неприятеля лишь небольшой долиной, — вспоминал уже знакомый читателю офицер артиллерии Октав Левавассер, — прямо перед моей батареей на скате холма, на вершине которого стояли... русские, была видна дверца погреба. Мои артиллеристы почуяли вино и стали делать неприятельским постам знаки флягами и потихоньку приближались к дверце. Добравшись, они сломали ее и вышли оттуда с ведрами, наполненными вином. Русские солдаты... видя, как наши хорошо поживились, тоже захотели принять участие в дележе добычи и спустились в погреб, смешавшись с ними. Было видно, как русские... и французы забыли о войне, чтобы выпить вместе» ³³.

Пока солдаты Багратиона и Мюрата пили вино, в 10 км к северу от Шенграбена безостановочно двигались главные силы русской армии. Хитрость дала возможность наверняка вывести из-под удара основную массу войск. Однако Багратион должен был оставаться на месте. Неизвестно, что происходило в этот момент в душе русского генерала, но он мог догадываться, что на следующий день придется платить по векселям...

«Сир, я спешу доложить Вашему Величеству, что неприятельский генерал сдержал свое слово. Его войска продолжают занимать те же позиции, что и вчера», — радостно докладывал в 9 часов утра 16 ноября Мюрат. Маршал н-преминул также продемонстрировать императору свой аналитический ум и способность правильно редактировать ответственные бумаги: «Мне кажется, чт: было бы важно поменять формулировку одной из статей, где говорится, что -остановлю «мое движение по Моравии». Вместо нее предпочтительнее наш: сать «я остановлю свое движение против русских», так как капитуляция должна быть составлена только в отношении их армии»³⁴.

Как явствует из рапорта Мюрата, к нему приезжал «генерал, командующие: войсками на позициях противника», т.е. не кто иной, как сам Багратион. Ни г рапорте Кутузова Александру I, ни в рапорте Багратиона Кутузову об этой поездке не говорится ни слова. Знаменитый французский историк Тьер, авто: известнейшего в свое время произведения «История Консульства и Империи» над которым он работал в первой половине XIX века, использовал при работ-над своей многотомной книгой не только письменные, но и устные свидетельств^Л очевидцев. Он говорит следующее: «На следующий день (16 ноября) были нанесены взаимные визиты. Князь Багратион приехал навестить Мюрата. Он быт любезен с французскими генералами, и особенно со знаменитым маршалом Ланном. Последний, простой в обращении, сохраняя при этом необходимый такт и вежливость, сказал князю Багратиону, что если бы он был один во главе войск, то сейчас они бы сражались, а не обменивались комплиментами»³⁵.

Трудно утверждать с абсолютной уверенностью, что подобное посещение имело место, тем более что Мюрат говорит о приезде Багратиона в своем рапорте от 15 ноября, а Тьер говорит о визитах вежливости 16 ноября. Тем не менее, это весьма вероятно.

В тот момент, когда французские и русские генералы обменивались любезностями, на позициях перед Шенграбеном у Мюрата располагались следующие силы: непосредственно перед деревней стояла гренадерская дивизия Удино. рядом с ней — драгунская дивизия Вальтера и легко-кавалерийская бригада Себастиани*, чуть дальше — пехотная дивизия Сюше, поблизости от Голлабрунна — кирасирские дивизии Нансути и д'Опуля, наконец, в нескольких километрах позади Голлабрунна — пехотная дивизия Леграна из корпуса Сульта и еще дальше — пехотная дивизия Вандамма из того же корпуса. В общей сложности около 35 тыс. солдат и офицеров. Рельеф местности и многочисленные виноградники не позволяли надеяться эффективно использовать кавалерию. Но и без конницы, а также оставленной позади дивизии Сент-Илера Мюрат обладал подавляющим преимуществом в силах. У него не было никакой необходимости ожидать подхода дополнительных войск. Сам маршал оценивал силы Багратиона в 10— 12 тыс. человек, т.е. понимал, что в случае начала сражения у него будет как минимум трехкратное превосходство в силах.

Впрочем, никто не думал о сражении, и весь световой день для русских и французов прошел в битвах с местными погребами. Солдаты окончательно разбрелись в разные стороны в поисках провизии. Офицеры, собравшись вокруг маркитантских повозок, осушали запасы всех возможных горячительных напитков. Во французском лагере поднимали бокалы за победоносный мир: «Мы не сомневались, что кампания завершилась, — вспоминал адъютант маршала Сульта Огюст Петие. — И каждый из нас думал о том, как он вернется в Париж. Мы думали о будущих удовольствиях карнавала, о скачках в Лоншане, и, размышляя об этих приятных вещах, мы перекидывались в карты. В тот момент, когда наша игра и наши разговоры были особенно веселы, мы услышали крик «По коням!»³⁶.

Здесь нет ошибки и противоречия с предыдущим текстом. 14 ноября организация кавалерии претерпела временные изменения: «Вы объедините 1-й конно-егерский с двумя полками гусар», — писал начальник штаба Мюрата Белльяр генералу Вальтеру. — Вы дадите командование над этой бригадой генералу Себастиани, который отныне не будет состоять в драгунской дивизии, которую вы сведете в две бригады» (БИБ. 2. С. 240).

В этот миг во французских рядах внезапно со всех сторон поднялся шум, и в ответ на призывный звук труб и треск барабанов на широкой равнине засуетились тысячи людей, спешащих к своим полкам, впопыхах надевая амуницию, седлая лошадей и разбирая оружие. Это произошло в начале четвертого часа дня. В то время как маршал Мюрат предвкушал удовольствие получения неслыханных наград за свои удивительные подвиги и редкую политическую проницательность, к нему в штаб буквально ворвался забрызганный с ног до головы грязью адъютант Наполеона генерал Лемаруа.

Неизвестно, с каким выражением лица, и с какими словами Лемаруа вручил послание императора Мюрату. Однако его содержание было весомее любых жестов: «Мне невозможно найти слов, чтобы выразить вам все мое неудовольствие. Вы командуете только моим авангардом, и вы не имеете права заключать перемирия без моего приказа. Из-за вас потеряны плоды всей кампании. Немедленно разорвите перемирие и идите на врага. Объявите им, что генерал, который подписал эту капитуляцию, не имел на это права. Только император России имеет подобное право... Это не что иное, как хитрость. Идите вперед, разгромите русскую армию. Вы можете захватить их обозы и их артиллерию. Адъютант русского императора не кто иной, как прохвост. Офицеры значат что-нибудь только тогда, когда у них есть полномочия от власти, у этого не было никаких полномочий. Австрийцы дали себя обмануть при переходе венского моста, вы дали обвести себя вокруг пальца адъютанту императора. Я не могу понять, как вы могли допустить, чтобы вас провели подобным образом»³⁷. Вероятно, от этих слов Мюрата бросило в холод, а потом в жар. Он тотчас отдал приказ немедленно начинать бой, и послал офицера предупредить русских, что так как конвенция не была соблюдена, то он оставляет за собой право начать бой, не соблюдая четырехчасового срока, оговоренного соглашением.

Выдающиеся французские историки Аломбер и Колен в их монументальной истории войны 1805 года утверждают, что депеша императора прибыла в штаб Мюрата в полдень и он, строго согласуясь с текстом договора, объявил русским, что атакует их в четыре часа дня. Во-первых, от Шенбруннского дворца, где находился Наполеон, до Голлабрунна порядка 60 км. У адъютанта императора не было возможности менять лошадей, а на одном коне проскакать такое расстояние за четыре часа невозможно. Во-вторых, текст императорского послания был столь суровым, что навряд ли Мюрат мог позволить себе роскошь ждать четыре часа, особенно с учетом того, что приближалось темное время суток (см. ниже). Все очевидцы сходятся в своих показаниях: как только Лемаруа передал депешу маршалу, тот отдал приказ готовиться к бою и лишь уведомил русских о том, что перемирие разорвано.

Едва французский парламентер объявил об этом и ускакал восвояси, как грохнула пушка и скоро по всему фронту затрещала ружейная пальба и загремела канонада. Было четыре часа дня...

В этом и заключается вторая «тайна» Шенграбена. Дело в том, что по отношению к солнцу в начале XIX века время отличалось от теперешнего на целый час, так как в XX веке повсеместно был произведен сдвиг часовых стрелов на час вперед (с целью экономии энергии, летом время сдвигают еще на час вперед). Следовательно, когда раздался первый выстрел по современным меркам было уже 17 часов. По астрономическому времени (т.е. тому, которое использовалось в начале XIX века) закат солнца в местах, где происходили события, начинался в 16 часов 20 минут, чуть позже 17.00 становилось темно, а абсолютная темнота нступала в 18 часов.