— Работы, которую сделал, так сказать, совместно с Гребенщиковым? — ревниво спросила Наташа. Она относилась к этому альянсу неодобрительно.

— Нет, нет, это давнишняя — «Статистический метод определения коэффициентов…». Ну, да шут с ней. Длинно и замысловато. Конкретнее — договор на восемьсот рублей. Как говорят, детишкам на молочишко, а моей мамочке на должишки. Сколько их у нее, она держит в секрете и все обещает, что выпутается сама. Чудное утешение. И вот смотри еще.

Глаголин взял со стола конверт, извлек из него письмо на бланке, протянул Наташе.

Это было приглашение на работу в московский научно-исследовательский институт. Оговорен оклад, предоставление на первых порах комнаты в аспирантском общежитии, а затем и квартиры. Упомянута и возможность защиты диссертации на основании опубликованных работ.

— Понимаешь, как пригодится мне эта публикация? — Глаголин пристально смотрел своими близорукими глазами в глаза Наташи.

— Я рада за тебя, — сказала Наташа, возвращая письмо, но голос у нее был тусклый, а бровки подрагивали, и между ними прорезалась складочка озабоченности. — Собираешься дать согласие?

— Все это лестно и заманчиво. И Москву я люблю. — У Глаголина перебегала кожа на лице и на лбу, отражая усилие домыслить то, о чем спрашивала Наташа. — Но стоило ли покидать Москву, чтобы снова вернуться туда?

— Ты вернешься в другом качестве. Выросший.

— Но недоросший. Конечно, я не тот, каким уезжал оттуда, и совсем не тот, каким был бы там. Обидно и больно… Ну да ладно. — Глаголин тряхнул головой, словно отмахивался от докучливой мухи. Положил руки на плечи Наташи. — А тебе хотелось бы жить в Москве?

— Н-не знаю…

— Ну так вот: если я поеду, то только с тобой.

У Наташи растерянно захлопали ресницы. Не нашла ничего другого как сказать от неожиданности:

— А как же мама и папа?..

Глаголина даже перегнуло от неудержимого смеха.

— Ты сущий ребенок. У твоей мамы есть папа, у папы есть мама, а у них есть еще Юрий и Борис. Они не осиротеют, как-нибудь перебьются. Вот что будем делать с моей мамочкой?..

— Думаешь, она поедет вслед за нами? — Спохватившись, что сказала больше, чем полагалось бы в ответ на первое предложение, да еще сделанное в форме не очень конкретной, Наташа поправилась: — Вслед за тобой.

Но Глаголин понял запоздалую уловку и смотрел на свою подругу с нежностью. Она знала уже этот взгляд — чуть приспущенные веки, чуть затуманенные зрачки.

— Даже не вслед, — с горестной убежденностью сказал Глаголин, — она раньше нас там будет. Мы — поездом, а она — самолетом. И встретит на перроне с цветочками.

— Шутишь, конечно…

Глаголин снял очки, протер их мятым-перемятым платком, сказал, напрягая взгляд:

— Какие, Талочка, шутки!

— Но ведь можно устроить ее на работу. На время хотя бы. В людях сейчас повсюду такая нужда…

— Это было бы ей весьма полезно — она очень жизнедеятельный человек, — но… При тебе же было сказано и, возможно, специально для тебя: «До двадцати лет я кормила сына, теперь пусть он кормит меня. У меня есть более важные дела, чем зарабатывать на хлеб». С тех пор она занимается тем, что ей нравится.

Наташа конфузливо сжалась.

— Володя, мы с тобой позволяем себе лишнее. Мы не имеем права обсуждать действия Лидии Николавны. Мама — прежде всего мама.

— Ну, почему? Я считаю тебя кандидатом в члены нашей заполошной семьи. — Глаголин рассмеялся. — Хотя и со скромным стажем. И все-таки, Талочка, какое-то время мне придется еще побыть здесь. Надо подготовить всю информацию для ЭВМ.

— До сих пор люди, умеющие обращаться с ЭВМ, казались мне существами такими же мифическими, как оракулы в древней Греции, общавшиеся с богами, — призналась Наташа.

— Да нет, тут общение посложнее. Там боги нашептывали на человеческом языке, а здесь…

Сев на любимого конька, Глаголин стал рассказывать, какую пользу принесет в недалеком будущем математика металлургии, как важно для завода внедрение вычислительной техники и какую лепту в общее дело может внести он лично.

Наташа слушала невнимательно — думала о другом. Как повезло ей, что она встретила такого чудесного человека. В нем переплетались и бескорыстие, такое характерное для истинных жрецов науки, и душевная чистоплотность, и юношеская возвышенность чувств, и одержимость. В разговорах с ним она испытывала удовольствие куда превосходившее то, которое доставляло ей общество других парней. Ее с Володей соединяло нечто большое, сложное, непреходящее, что называется родством душ, и близок он не только ей, но и всей ее семье, если абстрагироваться от Юрки, хотя и Юрка, невесть в кого рационалист и скептик, под влиянием отца и брата, а может, отчасти и под ее влиянием понемногу заражался общей для всех Рудаевых целенаправленностью. Но Володя еще и талантлив, и немыслимо разносторонен. Все будоражит его пытливый ум, и многое он знает очень глубоко. Даже в сфере музыки и живописи. А как интересно и доступно объяснил он ей физическую природу «черных дыр» вселенной.

К мысли, что Володя станет ее мужем, Наташа привыкла раньше, чем у них сложились какие-то отношения. Ей было приятно думать, что она будет заботиться о нем, беспомощном, как ребенок, в практической жизни. Следить, чтобы он вовремя поел, отдохнул, сменил рубашку. В нем много неожиданностей, но в основном он очень покладистый и ровный, а ей так хотелось тихой, спокойной, уравновешенной семьи, семьи, где один главенствует в своей сфере, а другой — в своей.

Углубленный взгляд Наташи вынудил Глаголина прервать свои рассуждения.

— Наталочка, я тебя заговорил, прости, моя хорошая. Ты думала сейчас о чем-то другом. Не так ли? О чем?

— Хочешь послушать? — с какой-то особой, упрямой решимостью произнесла Наташа. — Мне кажется, что я знаю тебя давным-давно и много лучше, чем ты сам себя знаешь. Знаю, что происходит в тебе, знаю, какую часть души ты прячешь. Ты мне всегда был нужен. Я ждала тебя, человека, которому поверю и полюблю.

Преподнеся этот монолог, Наташа открыто посмотрела в глаза Глаголина и, пожалуй, впервые по-настоящему ощутила, что они будут счастливы, если соединят свои жизни.

— Талочка!.. — только и смог произнести Глаголин. Он не был силен в излиянии своих чувств, их выдавали только глаза и покоряющая теплота.

— Ну, так как ты смотришь на мои планы? — спросил он, чтобы снять с себя нервное напряжение.

— Мне трудно что-либо советовать.

— Хорошо, давай обдумаем сообща. Отбросим все побочные соображения, разберем самое главное. Я должен закончить свою работу?

— Конечно. Не бросать же ее на полпути.

— Я тоже так думаю. Сделано очень много, но много еще осталось. А продолжить и завершить ее здесь некому.

— Однако пришло время подумать по-настоящему и о себе, — возразила Наташа, исповедуя старую предостерегающую от медлительности истину: «Что откладываешь надолго — откладываешь навсегда». — Разве тебе не надоело бесправное положение бедного родственника?

Глаголин долго стоял ссутулившись, глядя в никуда и в ничто. Потом сказал, резко распрямив плечи:

— Беден тот, кто берет. Я пока даю.