— У нас, Андрей Леонидович, каждый завод сейчас экспериментальный. На каждом ведут такие исследования, которые подчас не под силу даже научно-исследовательскому институту. Не случайно нынче так много говорят о заводской науке как о самостоятельно существующей. — Рудаев повернулся к аудитории. — Посмотрите, как красиво может получиться. В Липецке на новом заводе будет проверена вертикальная установка непрерывной разливки большого масштаба, у нас — две разные радиальные. Министерству останется только сравнить и выбрать.

На лице у Гребенщикова появилась снисходительная мина.

— А если одна из установок, например «ваша», не пойдет, тогда что? Работать конвертору в полмощности?

— Тогда на ее месте смонтируем установку другого типа. Это не так сложно — они по габаритам одинаковы. Вот если не пойдет «ваш» супергигант или будет осваиваться три года — как быть тогда? Стоять конвертору полностью?

Эти доводы производят впечатление на аудиторию. Мнение Рудаева разделяет Межовский. Он поднимается и говорит с места, но его зычный с картавинкой голос хорошо слышен во всех концах зала.

— В предложении Рудаева есть большой резон. Вся история техники — от создания колеса до космических ракет — учит нас постепенному наращиванию мощности агрегатов. Нормальная техническая эволюция предусматривает по крайней мере три стадии: опытная установка, опытно-промышленная и потом уже промышленная. Первая создана в Свердловске, промышленно-опытная, возможно, будет у нас. Только после этого можно приступить к таким супергигантам, какие предлагает товарищ Гребенщиков. Прыжок через несколько ступеней всегда рискован.

— Через ступеньки сигать — можно хребет сломать! — звучит уже знакомый тенорок, и теперь Гребенщиков узнает, кому он принадлежит. Это старейший вальцовщик завода Надий. Когда Рудаев развоевался против ущербного проекта конверторного цеха, Надий первый предложил на парткоме влепить ему выговор и уволить с завода. А теперь вот поддерживает.

Гребенщиков наклоняется к микрофону.

— Прыжок — это всегда революция! — риторически бросает он. — Технический прогресс невозможен без производственного риска. Кому-то надо быть пионером, иначе мы не можем двигаться вперед.

— В понятии производственного риска всегда должна быть заложена обоснованность, а не «ура, давай!», — выкрикивает кто-то из зала.

Давно уже держит поднятую руку Серафим Гаврилович, но сын не дает ему слова. Потеряв терпение, Серафим Гаврилович решается на самовольство — благо что после новой реплики получилась заминка.

— Вот вы говорите, Андрей Леонидович, — риск, риск. За государственные деньги рисковать легко, свой карман при этом не страдает. А, к примеру, если б этот завод был лично ваш, какую б разливку вы устанавливали? Ту, что наверняка пойдет, или эту, косолапую, на миллион тонн?

Не хочется Гребенщикову вступать в острый диалог с рабочим, и он цедит:

— Эту, на миллион.

— Ну и плохой бы из вас вышел хозяин. В один счет прогорели б.

Гребенщиков понимает, что пора вызывать подкрепление, вытаскивать сторонников. Но кого? Людей он не подготовил, и, кажется, зря. Как бы не расплатиться за свою самоуверенность. Смотрит в зал. Упорно, настойчиво, в одну точку. Он требует помощи от начальника прокатной лаборатории, который не раз уверял его в своих верноподданнических чувствах. Убедившись, что приказа взглядом тому недостаточно, говорит:

— Товарищ Королев, вы, кажется, хотите выступить по этому вопросу. Прошу.

По замешательству инженера видно, что выступать он не собирался и делать этого ему не хочется. Но, поднявшись, он преодолевает робость и начинает без всякой меры сыпать в адрес Гребенщикова комплименты, изображая того техническим провидцем.

Выложив ворох эмоций, чересчур сильных, чтобы они выглядели искренними, Королев, однако, не стал защищать тип установки, выбранный директором, обошелся несколькими ничего не значащими словами.

— А как же все-таки тащить кривую загогулину? — обрушивает на него Серафим Гаврилович так и оставшийся без ответа вопрос.

— Была бы идея, — отмахивается Королев, — все остальное приложится.

— Идея межпланетных сообщений родилась давным-давно, еще до Жюля Верна, — подает голос Флоренцев, — а реализовали ее когда?

Расплывчатое выступление Королева не устраивает Гребенщикова, он просит, чтобы свое просвещенное мнение высказал начальник технического отдела Золотарев. У Золотарева положение сложное. Он всей душой за предложение Рудаева, но, сдав позиции Гребенщикову, подготовив материалы для проектирования предложенной им установки, он уже не может взять сторону Рудаева. Это означало бы, что думает он одно, а делает другое. И Золотарев решает сыграть под простачка.

— Я, собственно, не понимаю, почему здесь звенят мечи и ломаются копья. — На лице у него довольно правдоподобное удивление. — Выбор сделан, договор на проектирование уже подписан.

— Как подписан?! — обнаруживает себя Подобед, засевший за высокими спинами в самом дальнем ряду.

— А так подписан, как теперь подписывают. По-современному. Шариковой ручкой, — отвечает Золотарев.

— Это точно, Андрей Леонидович? — все еще сомневается Подобед. — Это правда?

— Да, — стараясь казаться невозмутимым, подтвержу дает Гребенщиков.

— Тогда к чему весь этот спектакль?

— Не я его ставлю. Так было угодно председателю технического совета.

— Но какой смысл махать кулаками после драки?

— Его и спросите.

— Для чего это делается, Борис Серафимович? — В накалившемся голосе Подобеда открытое возмущение.

Горько Рудаеву признаваться в том, что Гребенщиков обвел его вокруг пальца. Но деваться некуда, и он говорит:

— А драки и не было. Все сделано келейно, в секрете от меня, пока я ездил по заводам, выбирая вариант разливки. Вот и вся механика.

В зале сразу становится шумно. Каждый возмущается, как может. Кто сдержанно, а кто и в голос. Слушали, думали, взвешивали, а вышло, что все впустую. Собрали как на посмешище.

— Вы считаете, товарищ Гребенщиков, что поступили правильно? — продолжает допытываться Подобед.

— Если единоначалие не фикция, то вполне, — уверенно отвечает Гребенщиков.

— А технический совет? Это что? Так, для игры в демократию?

— Я это учреждение не организовывал, в наследство получил, — парирует Гребенщиков. — И мне ни к чему ни игра в демократию, ни…

— …ни демократия, — предприимчиво ввертывает Подобед.

Ответ Гребенщикова тонет в громком взрыве смеха. Задвигались стулья, люди стали выходить из зала.

— Одну минуточку, товарищи! — перекрывая усиливающийся шум, останавливает их Подобед. — Мы не закончили работу.

Еще не зная, что предпримет, Подобед торопливо идет к трибуне. Нужно как-то спасать технический совет. После такого вольта директора может пропасть всякий интерес к техсовету. Нужно и Рудаева выручать. Его авторитет подорван, а он — сила прогрессивная, противодействующая произволу. Объявить, что разговор об отношении Гребенщикова к техсовету будет продолжен на заседании партийного комитета? Но не окажется ли эта мера запоздалой? Здание нужно спасать, когда оно горит. Заниматься расследованием причин пожара на пепелище — дело безрадостное и мало что дающее.

Так и вышел он на трибуну, не зная, что скажет. Но когда железная необходимость повернуть события вспять взяла за горло, его осенило:

— Прошу членов партийного комитета, здесь находящихся, поднять руки. — Пересчитал не спеша, сказал удовлетворенно: — Активные, однако, у нас люди в парткоме. Присутствует три четверти. Бо́льшего числа мы и не собираем. У меня предложение: начнем заседание партийного комитета.

— Открытое? — Гребенщиков не сдержал своего возмущения.

— Да, открытое. Мы проводим открытые партийные собрания, проведем и открытое заседание парткома. Кстати, на заседания парткома мы часто приглашаем беспартийных специалистов. А тут все специалисты. И если на парткоме допустимо присутствие нескольких специалистов, то почему нельзя считать допустимым присутствие тридцати — сорока?

— Это нарушение всех партийных норм! Это возмутительная отсебятина! — переходит на крик Гребенщиков, чтобы воспрепятствовать намерению Подобеда.

— А для чего нам делать партийную тайну из того, что должно быть известно всем? Попрошу членов партийного комитета подняться на сцену, а всех остальных спуститься в зал. — Выждав, пока люди расселись и установилась относительная тишина, Подобед открыл заседание. — Сегодня у нас два вопроса. Первый — выбор варианта разливки, поскольку директор завода считает решения технического совета факультативными, то есть для него необязательными. Но, может быть, решение партийного комитета будет для него обязательным?

— Ваша область — идеология и воспитание кадров! — продолжает горячиться Гребенщиков.

— И еще контроль за действиями администрации, — напоминает ему Подобед. — За подсказку спасибо. Воспитанием кадров мы займемся следом, сегодня же, когда будем слушать персональное дело товарища Гребенщикова. Придется обсудить ваше отношение к общественным организациям и вообще стиль руководства. Возражения или дополнения имеются?

Гребенщикову неудержимо захотелось уйти. Пусть потом вызывают в горком, в обком, куда угодно. Там будет меньше людей, и там будут другие люди. Здесь все свои, все его недолюбливающие, все под ним стоящие. Как ему потом руководить ими, как поднимать свой престиж? Понимает ли это Подобед? Не может не понимать. Так что он задумал? Свалить его таким способом? Но знает ли он, что такое самоуправство с рук ему не сойдет? Шутка ли — бросить на растерзание всей этой ораве! И кого? Директора!

Пот выступил на лбу у Гребенщикова. Противный холодный пот. Привыкший к власти над людьми, он вдруг почувствовал власть людей над собой. Плохо ему придется, если каждый, кому не лень, начнет высказывать, что знает о нем и что думает. Первый камень в него, конечно, бросит старший Рудаев. Этому правдоискателю дай возможность — с потрохами сожрет. Расскажет об увольнении Сенина в своей интерпретации — и этого достаточно, чтоб разгорелись страсти.