Гребенщиков вглядывается в тонкое лицо Подобеда и понимает, что недооценивал этого человека. У него сейчас вид летчика, который пошел на таран: пусть сам лягу костьми, но тот, кого наметил сразить, не уцелеет. Чтобы не идти бездейственно навстречу событиям, Гребенщиков предпринимает первый шаг. На листке из блокнота пишет бисерным почерком, дабы не разобрались ни его соседи, ни соседи Королева, которому предназначена записка: «Позвоните в горком, сообщите Додоке, что происходит, попросите приехать».

— Договоримся об одной условности, товарищи, — предупреждает Подобед. — Все, что мы здесь слышали, происходило не на техсовете, а на заседании парткома.

Гребенщиков находит в себе силы сыронизировать:

— Задним числом?

— Ну, почему числом? — с убийственным спокойствием отшучивается Подобед. — Если уж вы претендуете на точность, то задним часом. — И обращается в зал: — Есть желающие выступить по первому вопросу?

Поднялась одна рука. Рука Серафима Гавриловича Рудаева.

— Говорите.

— Я считаю, что навыступались тут достаточно. Уже рубашки к спинам поприлипали. Давайте подбивать итоги.

Одобрительно кивнув, Подобед сказал:

— Тогда разрешите мне. У меня создалось впечатление, что научные и практические разработки установок радиальной разливки находятся пока не в той стадии, когда можно умозрительно выбрать соответствующий тип для крупнотоннажного производства. Члены технического совета с этим согласны?

— Вполне! Правильно! Согласны! — дружно ответил зал.

— Ставлю вопрос на голосование. Голосуют только члены парткома. Кто за? Кто против? Единогласно. Тогда предлагаю вынести такое конкретное решение: обязать товарища Гребенщикова расторгнуть договор.

— А неустойка? — хватается за соломинку Гребенщиков.

— Об этом надо было думать раньше. И лучше заплатить неустойку, чем устойчиво доводить ошибку до конца.

Подобед снова ставит вопрос на голосование — и снова полное единодушие.

— И последнее по этому вопросу, — продолжает он. — Поручить председателю технического совета товарищу Рудаеву подобрать группу инженеров и рабочих из числа членов техсовета, а товарищу Гребенщикову — послать ее для ознакомления с действующими установками. И туда, где был Рудаев, чтобы исключить возможность субъективных ошибок, и туда, где он не был, — в Тулу, в Сормово. Не мешало бы заглянуть и в ЦНИИЧЕРМЕТ, прозондировать мнение создателей вертикальных установок, и в министерство.

— В общем метод князя Владимира, посылавшего гонцов выбирать веру!

Подобед смотрит на бросившего реплику Гребенщикова неожиданно добродушно.

— А что, метод приемлемый, вполне демократичный. И разве плохую веру выбрали? Во всяком случае, лучше языческой. Без табу на еду и питье, а главное — многоженство запрещено.

Брошенная шутка разряжает накаленную атмосферу. Когда неможется, люди рады возможности посмеяться и смеются, как дети. Заразительно и звонко. Даже на лице у Гребенщикова появляется улыбка. Не очень выразительная, но все же улыбка. Однако она мгновенно сбегает, когда Подобед переходит ко второму вопросу.

— Обычный порядок разбора персонального дела таков, — объясняет он неискушенным. — Либо зачитывается заявление, поданное на товарища, либо заслушивается сообщение того члена парткома, которому было поручено заняться этим делом. Сегодня мы нарушим обычный порядок. Будем задавать товарищу Гребенщикову вопросы. Какие у вас есть, какие возникнут.

— Короче говоря, предлагаете начать с допроса. Как в судилище.

Это острит Гребенщиков, стараясь показать, что дух его не сломлен.

— Аналогии нет, Андрей Леонидович. В судилище начинают с чтения обвинительного заключения. Мы обходимся без него, — на полном серьезе отвечает Подобед. — Но давайте не будем вторгаться в тонкости юриспруденции. Лучше объясните нам, почему вы, решая такой технически принципиальный вопрос, как непрерывная разливка, обошли и техсовет, и партком. — Подобед подчеркнуто вежлив. Ему нужно задать тон, пригасить страсти, не дать выплеснуться в недостойной форме негодованию, которое уже бурлит подспудно.

— Обращаться за советами полезно в тех случаях, когда ты в чем-то неуверен. — Гребенщиков прекрасно понимает, что нужно вести себя тактичнее, скромнее, но натура не позволяет, и слова его звучат заносчиво.

— И в тех случаях, когда и другие не считают тебя носителем абсолютной истины, — добавляет Подобед. — А у вас были технические ошибки.

— Когда? Какие?

— Я не хотел бы ворошить не столь уж отдаленное прошлое, — примирительно произносит Подобед.

Но Гребенщикова удержать трудно, он снова лезет на рожон:

— Во всяком случае, у меня не было таких аварий, как у Рудаева в мартене, когда вся плавка ушла в подину! И в конверторном у него без аварии не обошлось. А из-за этого у нас выдвижение в лауреаты поломалось.

Подобед брезгливо морщится. Даже здесь, в этой сложной обстановке, Гребенщиков не может сдержаться, чтобы не лягнуть своего противника.

— Не было, — хмуро соглашается Подобед. — Но у вас в активе нет того, что есть у Рудаева. Если б не он, мы имели бы захудалый конверторный цех.

— Не было бы и машины для заправки порогов. Так и ворочали бы плечами.

Это Сенин.

— А воздушное дутье чье? Скажете, ваше?

Это Серафим Гаврилович.

— А форсирование плавок кислородом?

Это Зимородов.

— Мне людей было жаль! — уже совсем остервенясь, кричит Гребенщиков. — От этой продувки не только небо ржавое, но и земля! Как будто бокситы под нами.

Ход верный. Дым всем надоел до чертиков, только не все сидящие здесь помнят, что дым этот — результат рудаевского новшества. Небольшой триумф Гребенщикова, однако, тотчас сводится на нет.

— Кто тебе поверит, что ты людей жалел! — гремит на весь зал громоподобный голос Катрича. — Скажи прямо: недопер — и все.

Шумок, смех и даже аплодисменты.

Подобед резко поднимается. Лицо у него в этот миг суровое и жесткое.

— Я требую уважения к членам партийного комитета, которые заседают здесь, и призываю не создавать им дополнительных осложнений. А вы, товарищ Катрич, оставьте нас!

Провожая взглядами выходившего Катрича, люди увидели в дверях Додоку. Он был взбешен. Глаза прищурены, губы сжаты, все тело напружинено. Несколько человек сразу приподнялись, уступая ему место, но он продолжал стоять, осуждающе глядя на сцену.

«Принесла же тебя нелегкая в такой неподходящий момент, — думает Подобед. — Но раз уж так получилось, отведай, какие мы тут щи хлебаем».

И как ни в чем не бывало он снова принимается за Гребенщикова.

— Поскольку вы сами, Андрей Леонидович, заговорили о Рудаеве, — исподволь Подобед все же наблюдает за Додокой, — то скажите: нормально ли не ставить главного сталеплавильщика в известность о тех ваших решениях, которые касаются его непосредственно?

Присутствие секретаря горкома заставляет Гребенщикова преобразиться, умерить свой пыл.

— Я допустил ошибку на этот раз. — Тон все тот же, уверенный, но слова уже другие, смиренные.

— Только на этот раз? А когда вы дискредитируете его всякими язвительными выпадами, а когда ежемесячно снимаете ему премию по любому поводу и без повода — разве это не ошибки?

— Видите ли, Василий Лукьянович, — следует ответ, — когда человеку за пятьдесят, из коих половина отдана такой тяжелой промышленности, как наша, ему уже трудно переделывать и свой темперамент, и свою манеру поведения. И нервы уже не те. Сдают.

— Однако на нашей памяти есть периоды, когда вы брали себя в руки. Это отмечено всеми. Стало быть, пятьдесят — не такой уж фатальный рубеж. И в этом возрасте можно заставить себя уважительно относиться и к общественным организациям, и к людям. А вы как ведете себя? Организации игнорируете, а людей терроризируете. Ведь Шевлякова угробили вы!

— Я попросил бы вас, Василий Лукьянович, подбирать выражения полегче и обвинения свои обосновывать, — сразу ощерился Гребенщиков. — Еще шесть лет назад Шевлякову запретили работать в доменном цехе. Но он врачей не послушал.

— Пока не было вас, он прекрасно держался. Потому что и Троилин, и Збандут его берегли, особенно в критических ситуациях.

Гребенщиков долго думает, пока находит обтекаемые слова:

— Перед Шевляковым я своей вины не чувствую, а что касается общественных организаций… Полагаю, мы установим общий язык.

По-прежнему не сводит глаз с Подобеда Додока, и не нужно обладать особой догадливостью, чтобы понять его безмолвный сигнал: сворачивайтесь.

«Но как свернуться? — соображает Подобед. — Чем закончить? Нельзя же: поговорили — и разошлись. Если правомочно такое заседание парткома, то оно правомочно и выносить решения. По первому вопросу решение вынесено, надо выносить и по второму».

Подобед опасается, что Додока в конце не выдержит, оборвет заседание на самом остром моменте, и, чтобы ускорить процедуру, спрашивает у членов парткома, какие будут предложения.

— Выговор ему! — незамедлительно откликается Надий. — Маловато, но для начала хватит.

Других предложений нет, и все голосуют за выговор. Все, кроме двух-трех, но и те не против, а только воздерживаются.

Долго ждал Додока того момента, когда останется с Подобедом один на один, — члены парткома, предчувствуя угрозу над головой своего вожака, расходились неохотно.

Зато когда никого не осталось, Додока дал уж себе волю. Таким Подобед его даже представить себе не смог бы. Он расхаживал из угла в угол, припечатывал каждый свой шаг палкой и кричал. Кричал, что Подобед мальчишка, что он ни черта не понимает в партийной работе и попал на этот пост по недоразумению, по нелепой случайности, что заседание партийного комитета на сцене, при массе народа в зале, — событие беспрецедентное, даже во время военного коммунизма такого быть не могло, кричал что-то про нарушение устава, про дискредитацию руководителя завода, про то, что другого директора он из кармана не вынет и что напрасно секретарь парткома недооценивает значения сильной руки.