ГЛАВА 6

Жизнь Евгения Сенина подчинялась трем графикам, увязать которые было невозможно. График выходов в смены, график занятий в вечернем институте и репетиции Зои в балетной студии.

Сегодня у него редкий день, когда не нужно думать, как попасть во все три места вовремя. Отработал с утра, занятий в институте нет, и он спокойно сможет посидеть на репетиции, а потом проводить девушку домой.

Женя уже работал сталеваром и был поглощен изучением таинств огненной профессии, когда в хореографическом коллективе, созданном его матерью, появилась Зоя Агейчик. О ней он слышал ежедневно и всегда в восторженном топе. И от матери, и из уст отца, неизменного аккомпаниатора на всех занятиях.

Вере Федоровне, служительнице муз, была свойственна увлеченность, и Женя больше доверял отцу. Человек практического склада ума, инженер-механик, посвятивший себя уникальному металлургическому оборудованию, Игорь Модестович был сдержан на похвалу, но о Зое неизменно говорил самые высокие слова.

И случилось, что Женя влюбился в Зою Агейчик заочно. Вечерами, на досуге, представлял себе, как бродит с ней по залитой лунным светом набережной, как разговаривает с ней и, что таить греха, даже как целует ее. Образ Зои обрел осязаемость, стал видеться реально, словно не была она создана его фантазией, а вспоминалась как виденная, привычная, изученная.

Вера Федоровна не раз просила его прийти на занятия, посмотреть, как тренируются ее подопечные, хотела, чтобы он убедился, что замысел ее не иллюзорен, что она сделает балеринами и танцовщиками людей, которые, по общепринятому мнению, уже не годились для этого — упустили время. А он не шел. Не столько из боязни разрушить мечту, которой жила мать, сколько опасаясь обмануться в предмете своих вожделений. Бывает такое, что образ, созданный твоим воображением, входит в противоречие с реальным человеком и знакомство с ним разочаровывает.

Все же однажды Женя пошел в клуб.

Появился он в тот момент, когда Вера Федоровна отрабатывала с кордебалетом фрагмент из «Баядерки». Круглолицая, пополневшая, в плотно обтянутом ярко-оранжевом платье, она все же каждым движением своим напоминала ту эмоциональную, изящную балерину, которая не так уж давно покоряла сердца балетоманов.

— Вот стул, подожди, — сказала она коротко, обернувшись на скрип двери.

Женя уселся как можно дальше, испытывая то стеснение, которое свойственно одетому человеку, попавшему в полураздетую компанию, и принялся исподволь рассматривать учениц, отыскивая среди них ту, которая прочно овладела его мыслями. Зои он не обнаружил. Решив, что пришел неудачно, что ее на занятиях нет, принялся со скучающим видом рассматривать учеников. Особенно выделялся среди них машинист завалочной машины Виктор Хорунжий. И сложением, и торжественно прямой осанкой, и каким-то врожденным артистизмом. Оператор слябинга Небыков низковат, коренаст, но такой в ансамбле незаменим для характерных ролей. И партнерша у Небыкова излишне плотна, такую на плечо нелегко вскинуть. А вот справа от нее — худышка с остреньким носиком, со скупенькими обиженными губами. Но как изящна, какие пропорции!

Вера Федоровна перешла к индивидуальным упражнениям. Долго билась над Небыковым — у того не получался двойной пируэт.

И, сам не зная, что к тому побудило, — скорее всего мальчишеское озорство, — Женя сбросил пиджак, туфли, стал в позицию и проделал пируэт настолько хорошо, что ошеломил всех.

— Именно так, — грустно произнесла Вера Федоровна и, расстроенная, тотчас вышла из зала.

— Я не знал, что у тебя такая подготовка, — сказал Жене Хорунжий, выбрав для похвалы снисходительный тон. — Что не идешь к нам? Год проучишься — премьером станешь. У нас в группе переростков столько шелухи — и то не оставляют надежды выскочить в ведущие. — Хорунжий беззвучно засмеялся. — Ох и упорные есть! По два часа без передышки ежедневно. И это после работы.

— Но самый упорный, пожалуй, все-таки ты. Мама очень тобой довольна.

— Тут одного упорства мало. Талант нужен, — не без сознания своей исключительности сказал Хорунжий.

— Этого со счета не снимешь.

Хорунжий нет-нет и поглядывал на себя в огромное, чуть не на всю стену, зеркало. Он был доволен своей внешностью. Да и как не быть довольным. Антей! А что под клубом вольных, густо просмоленных волос хищноватое, строптивое лицо — это видно только со стороны, притом не всем — девушки липли к нему, как мухи.

— Какой она педагог, Вера Федоровна! Нет, я тебе удивляюсь. — Хорунжий дружески положил руку на Женино плечо. — При такой маме… А ты где учился?

— В студии. Давно. Когда маленьким был. При Киевском оперном, когда мама там танцевала. Потом перерыв — сюда переехали. А стала набирать в группу — за шиворот меня, опять заставила. Но я очень скоро запротестовал, папа поддержал меня — нечего, мол, ребенка насиловать. Вас тогда никого еще не было.

— Старые почти все поразбрелись. Не думали, что из этого что-то получится. А сейчас не верят своим глазам и жалеют. Небось теперь и ты не прочь бы…

— Представь себе — не рвусь. Балет — это тоже призвание, а у меня его нет.

— Тоже… — дурашливо подмигнул Хорунжий. — Балет никого не оставляет равнодушным.

— И я не равнодушен, когда смотрю. А чтоб самому… Сейчас — тем более. Не умею распыляться.

— А я вот распыляюсь. Завод, здесь, и в техникуме сдал экзамены. — Глаза Хорунжего с черными бусинками зрачков засияли.

Женя вышел в коридор. Заглянул в одну комнату, в другую, отыскивая мать, но ее нигде не было.

— У Веры Федоровны есть укромный уголок, где она отдыхает. Я вас провожу.

Женя взглянул на девушку, предложившую свои услуги, и почувствовал, что земля уходит из-под его ног. Те самые удивительные глаза, которыми так восхищались родители и которые мерещились ему в ночи. Неправдоподобно большие, глубокие, тревожащие. Такие в свое время писали русские иконописцы.

Пошли по длинному коридору.

— Ей, конечно, должно быть очень досадно, — как-то по-свойски сказала Зоя. — Она столько бьется с нами, выискивая зерна таланта, взращивая их, а собственный сын… Я много знаю от Веры Федоровны о вас.

— А я — о вас…

Женя был так растерян, что даже забыл поблагодарить Зою, когда та подвела его к балкончику, на котором, удобно вытянувшись в плетеном кресле, расположилась Вера Федоровна.

Из клуба вышли втроем. Вера Федоровна много говорила о предстоящем спектакле, объяснила, как трактует коронный танец Никии, что должна передать им Зоя.

— Задача у тебя сложная, Зайка. — Со своей одаренной ученицей Вера Федоровна была особенно ласкова. — Твое выступление во втором акте — танец торжества любви над смертью, танец, в котором смерть побеждает только физически. И последний взгляд умирающей женщины должен выражать не отчаяние, не страх смерти, а любовь. Тело угасает, жизнь уже едва теплится, а любовь еще кричит о себе…

— «Любовь сильнее смерти и страха смерти, только ею, только любовью, держится и движется жизнь!..» — приподнято произнесла Зоя.

— Ты у меня невообразимо понятливая, Зайка, — похвалила Вера Федоровна.

У остановки автобуса, который следовал в Зоин район, Вера Федоровна шепнула сыну:

— Проводи. В той стороне не очень спокойно — окраина.

Всю дорогу они разговаривали, как старые друзья, давно не видавшие друг друга и обрадовавшиеся возможности поделиться самым сокровенным.

— Если б вы знали, что со мной сделал балет! — говорила Зоя. — Он окрылил, поднял, как-то окрасил жизнь. Она у меня была серенькая-серенькая. Работа на фабрике монотонная, каждый день одно и то же — чулки, чулки, чулки… И дома безрадостно. Неприятные соседи — буквально заедают, мама тяжело переболела, с трудом ходит. А войдешь в наш танцкласс — и преображаешься. Даже не понять, откуда силы берутся. А когда хорошо получается, они утраиваются. Для меня балет такая отдушина… Как вы могли его оставить?

— В школе ребята стали изводить насмешками. Да и сам я не очень…

— Не жалеете?

— Сегодня пожалел. Я был бы вашим партнером.

— Спасибо, — обронила Зоя просто.

Жене очень понравилась эта непосредственность, — могла не отреагировать на его фразу, пропустить мимо ушей. И он сам сказал с той же непосредственностью:

— Мой балет — это плавка. Я в цех вхожу с такой же радостью, как вы в танцкласс. Родись я в языческие времена, наверняка был бы огнепоклонником. Но я управляю огнем, а это куда интереснее. Ни один день не похож на другой. — Женя запнулся. — Не как у вас на фабрике. Всякий раз узнаешь что-то новое, требующее от тебя и знаний, и сноровки, и молниеносной реакции.

— Не видела и сожалею.

Уловив в словах Зои робкое желание продолжить знакомство, Женя несказанно обрадовался этому.

— Я вам обязательно покажу. И вы убедитесь, что плавка — это творчество, а значит, и поэтическая категория.

— Ну что вы, Женя, разве можно сравнивать… — запротестовала Зоя. — Что может быть прекраснее искусства!

В ее словах проскользнуло осуждение, и, чтобы оправдаться, Женя заговорил горячо:

— Вы не поймите меня превратно. Я преклоняюсь перед Чайковским и Бахом, с почтением отношусь к Маяковскому, люблю Евтушенко. Искусство помогает шире и свободнее мыслить, развивает фантазию. Без этого и в нашем, казалось бы, прозаическом деле далеко не пойдешь. Даже Эйнштейн признавался, что Достоевский дал ему больше, чем любой отдельно взятый ученый. Теорию относительности не обязательно знать каждому, но каждый должен хотя бы прикоснуться к чему-нибудь, что обогащает эстетически, будь то литература, музыка или живопись. Однако сталеварение, я бы сказал, тоже вид искусства. Скульптор из бесформенной глыбы создает изваяние. А тут тебе дают железный хлам и всякую другую всячину — и изволь сделать сталь. Да еще придать ей особые свойства. То ли твердость алмаза, то ли мягкость и пластичность меди. Тот, кто постигнет это искусство, заколдован на всю жизнь…