ГЛАВА 4

Людей собралось множество. Любопытно было узнать, о какой новой технической политике поведет речь директор, заинтриговывал и второй пункт повестки заседания — сообщение грузчика железнодорожного цеха некоего Глаголина о методе расчета кислородных фурм для конверторов. Никто не мог понять, какое касательство имеет грузчик к такому специфическому вопросу.

Весь левый отсек зала заняли студенты и преподаватели металлургического института — их привел сюда Межовский. К этой многочисленной группе присоединилась и Лагутина. Она села неподалеку от Межовского у окна — здесь ей было удобнее всего вести записи.

В восемнадцать ноль-ноль появились Гребенщиков, Рудаев и скромный молодой человек в роговых очках, одетый небрежно и явно не по сезону: помятая матерчатая куртка с дырочкой на боку, не ведавшие утюга брюки. Люди, не признавшие в нем того самого грузчика, которого с таким нетерпением ждали, с любопытством посматривали на дверь — вот-вот появится грузный, размашистый, рукастый детина, каким представляли себе докладчика.

Лагутина сидела грустная. В этом зале она привыкла видеть Збандута. Здесь он проводил техсоветы, здесь устанавливались его первые контакты с людьми, которые так окрепли впоследствии, здесь он воздал должное ей и Рудаеву за смелость, с которой они вели бой против неудачного проекта конверторного цеха, и ей не хотелось ни видеть, ни слышать в этих стенах другого человека, тем более Гребенщикова. Но привела необходимость — надо же знать, на что размахнулся новый директор завода.

Его доклад оказался интересным. Перед слушателями предстала широкая картина развития вычислительной техники за рубежом. Множество вычислительных машин самого различного профиля и назначения помогают находить режим для самых различных производственных процессов, разрабатывать наивыгоднейшие расписания движения поездов, определять количество товаров в зависимости от спроса покупателей, устанавливать мощности и типы станков для машиностроительных заводов. Математические модели позволяют выплавлять качественный металл в конверторах и большегрузных мартеновских печах, управлять работой литейных пролетов мартеновских цехов. С помощью ЭВМ можно получить точную характеристику агрегатов, участков и даже людей.

Поражали и цифровые данные, которые привел Гребенщиков. Столько-то машин во всем мире, из них в Америке — столько-то, такое-то число аналитиков и программистов обслуживает их, такие-то суммы затрачены, такие выручены. Гребенщиков был осторожен. Он не комментировал ни цифр, ни фактов, он только информировал. Особенно запечатлелся вывод, сделанный им и затем повторенный: «Если бы в какой-нибудь день вычислительные машины в Америке остановились, то жизнь страны была бы парализована».

О применении ЭВМ в нашей промышленности Гребенщиков рассказывать не стал. Перешел к тому, ради чего собрал техсовет, — принялся излагать, как мыслит он внедрение ЭВМ у себя на заводе.

— Все большие цеха, — говорил Гребенщиков, — должны быть оборудованы ЭВМ. Эти кудесники будут находить оптимальные параметры технологического процесса и командовать устройствами, которые облегчат или даже заменят труд человека.

Чтобы избавить себя от необходимости отвечать на вопросы, Гребенщиков прибегнул к хитрой уловке (она была разгадана уже позже) — попросил за всякого рода разъяснениями обращаться к нему после доклада Глаголина.

К удивлению многих, скромный очкастый человек и оказался грузчиком Глаголиным. Он сообщил, что при участии Гребенщикова (Межовский и Лагутина при этом обменялись понимающими взглядами) разработал метод расчета фурм для сверхзвуковых скоростей и принялся исписывать доску рядами математических выкладок. Делая попутно пояснения, он поглядывал туда, где сидел со своими подопечными Межовский, отдавая себе отчет в том, что только эта часть аудитории могла разобраться в сложном конгломерате из теоретической физики и математики.

Время потянулось мучительно долго. Трудно слушать скучные объяснения, а непонятные — и вовсе невозможно. Лагутину клонило в сон от постукивания мелка о доску, от монотонного голоса докладчика, и, если б не злость, разбиравшая ее, она наверняка заснула бы.

«Что за бесполезная затея? — было написано в записке Межовского. — Такое блюдо съедобно только для участников математической конференции».

«Гребенщиков ничего зря ее делает», — коротко ответила Лагутина.

В зале возник шумок. Сначала украдкой, а потом уже не таясь, люди стали переговариваться. Кое-где слышалось даже хихиканье. Подняться и уйти никто не рискнул, сидели и ждали, когда кончится это истязание.

А Глаголин, увлекшись, строчил и строчил формулу за формулой, только изредка заглядывая в толстую, большого формата тетрадь.

Первым не выдержал Катрич. Поднялся, расправил плечи и с независимым видом проплыл между рядами к выходу, не обращая внимания на останавливающий жест Гребенщикова. Но этот жест удержал на месте тех, кто собирался последовать примеру Катрича.

Рудаев понимал, что как председатель техсовета он не должен был выпускать Глаголина с таким сугубо теоретическим докладом, и ругал себя за то, что пошел на поводу у Гребенщикова. Надо было как-то выправлять положение. Можно, конечно, просто встать и спросить аудиторию, стоит ли продолжать доклад, можно предложить докладчику сократиться и перейти прямо к выводам, тем более что он и сам уже чувствует всю нелепость своего положения, — раскраснелся, ссутулился, стал ошибаться в знаках. Только как бы не получился холостой выстрел, если вдруг аудитория не решится поддержать. И все же надо отпустить хоть тех, кто порывается уйти, но никак не осмелится. В зале, помимо членов техсовета, много таких, кто просто интересуется заводскими делами. Посмотрел на часы. Без трех минут восемь. Выждал три минуты, попросил извинения у Глаголина и объявил перерыв.

Люди как будто только и ждали этого спасительного сигнала, поднялись, как по команде, и устремились в коридор. И курящие, и некурящие, и члены техсовета, и вольнослушатели.

— Это бестактно, товарищ Рудаев! — прошипел Гребенщиков. — Разве можно прерывать на половине такое сложное изложение! Потеряется последовательность.

Рудаев устремленно посмотрел на Гребенщикова.

— Это ответная мера против вашей тактики, Андрей Леонидович, — ответил, приглушив голос. — Последовательность они давно потеряли.

— По себе судите?

— По вас тоже. И, простите, тут не оперативка. Тут техсовет. И веду его я.

Гребенщиков добился чего хотел. После звонка людей в зале стало очень мало — он опустел на три четверти. Наибольшую выдержку проявила группа Межовского — остались все как один. Но Лагутиной в этой группе не оказалось. Ушла. И не потому, что ее не интересовала заключительная часть совещания. Трудно было встречаться глазами с Рудаевым, а он не мог удержаться от того, чтобы не посматривать на нее.

— Ради чего вы взяли себе в соавторы Гребенщикова? — спросил Глаголина Межовский, когда они, пропустив мимо себя институтскую ватагу, брели по улице. — Только не сочиняйте.

Глаголин долго молчал и, когда Межовский уже перестал ждать от него вразумительного ответа, интимно пожаловался:

— Всякое стоящее дело должно иметь своего покровителя, иначе оно пойдет со скрипом, а возможно, и совсем не пойдет. Ну кто такой Глаголин? Грузчик, который по причине безвестности с трудом умудряется иногда опубликовать ту или иную свою работу. А Гребенщиков… Кроме того, внедрение фурмы целиком ляжет на него.

— Что-то опробовать ее он не торопится.

— Это преднамеренно. Соблюдает проформу. Сначала надо провести через техсовет, разрекламировать, заинтересовать непосредственных исполнителей, словом, создать, как говорят, общественное мнение.

У губ Межовского появилась брезгливая складка, будто глотнул он что-то прокисшее.

— А вы не находите, что в вашем содружестве есть элемент аморальности?

— А какой у меня выход? — Глаголин покрутил головой. — Мораль, которая мною движет, — это польза дела. Я даже могу отдать свою идею целиком в другие руки, как в былые времена неимущие родители отдавали своих детей на воспитание в бездетные семьи. Тем более что идеями я не оскудею.

— И однако же что-то здесь…

— Ну что? Что? — разгорячился Глаголин. — Такие альянсы стали сейчас явлением распространенным. Вы когда-нибудь анализировали, кого и как выдвигаем мы подчас на премии? И сколько там фамилий? Это что, все идееносители? Отнюдь. Там больше идеетолкателей. И в таком поощрении, пожалуй, есть кое-какой резон. Хуже, когда прилипают просто так. Не вынашивали, не толкали, а значатся. Из чинопочитания вставили, по соображениям подхалимажа. Вот это настоящее зло. За подхалимаж лупить надо и тех, кто угодничает, и тех, кто угодничество не пресекает.

— Но ведь ваша работа — готовая диссертация. Да еще какая!

— А мне что от этого? Диплома у меня нет и не будет, а без него…

— Слушайте, Глаголин, хоть раз в жизни скажите мне откровенно: почему вы так инертны? У вас еще вся жизнь впереди. Идите хоть бы к нам на вечерний факультет. Закончите — все дороги вам будут открыты. Аспирантура, докторантура…

— Докторантура… — не то скорбно, не то пренебрежительно проговорил Глаголин. — Поймите, я свободный художник. Я творю то, что хочу, что мне наиболее мило. А добиваться диплома и изучать ради этого дисциплины, которые по сути не нужны, — значит, остановиться на три года.

— С вашей памятью, с вашей одаренностью вы справитесь за два.

— Не хочу и двух. Кстати, ваш институт не даст мне должных математических знаний. Если б МГУ… Но для МГУ уже поздно. Время упущено.