Межовский вздохнул. Он не мог понять Глаголина — искренен тот или просто избрал себе такую форму самозащиты. Сломалась у человека жизнь — вот и приходится изобретать оправдательные мотивы.

— Докторантура… — повторил Глаголин с некоторым упрямством. — Ради чего? Чтобы заниматься прикладной математикой? Я ее не люблю. Понимаете — не люблю. Другое дело — чистая теория… — Лицо его на миг просветлело, как будто увидел он звездные манящие дали, и тут же опять стало сумрачным. — Но мне сейчас и с ней становится трудновато. Приходится постигать все самому, а это, увы не просто. Чувствую, что отстаю. Особенно ощутил я свою тяжелеющую поступь на последней теоретической конференции в Москве. Послушал сообщения бывших однокурсников — некоторые из них уже видные математики, — и такого напряжения стоило мне вникать в то, что они излагали. Я вообще не пью, но в тот вечер выпил…. Меня ведь считали на факультете многообещающим… Все дело в том, что у них была строгая система усвоения знаний. И среда. Великое дело — среда.

— Вы человек крайностей. Либо гений, либо грузчик, — непримиримо, с беспощадной прямотой сказал Межовский. — Я хоть завтра возьму вас в институт и предоставлю возможность заниматься тем, чем вы хотите. Но что я смогу вам платить? Ставку лаборанта?

— Вот мы и вернулись на круги своя, — обрадовался Глаголин логическому завершению беседы. — За душевный порыв благодарю, но меня, Яков Михайлович, действительно больше устраивает ставка грузчика и возможность размышлять над теми математическими проблемами, которые волнуют, а не над теми задачками, которые будут подбрасывать другие.