ГЛАВА 5

Уже в семь часов утра Додоку можно было видеть на набережной. За реконструкцией этого заброшенного и запущенного участка он следил лично, и потому работы здесь шли полным ходом. Снимали трамвайные пути, расширяли шоссе, разбивали клумбы. Додока задумал сделать набережную любимым местом прогулок горожан — вдоль нее тянулся великолепный просторный пляж.

Те, кто не знал секретаря горкома в лицо, подчас принимали его за прораба. Он во все вмешивался. Заметит, что новый столб для троллейбусной линия поставлен не совсем вертикально, — требует, чтобы поправили, не понравится земля для клумб — заставит переменить.

Его можно было встретить и в магазинах, и на рынке, и на кухне кафе, и на складе ресторана, и на базе промтоваров.

Встречали его и на толкучке, где сбывали всякую всячину — и новые вещи, и старую, казалось бы, никому не нужную ветошь. Он приценивался, но ничего не покупал. Один только раз приобрел нож из нержавеющей стали с черной пластмассовой ручкой, скрепленной медными заклепками. Долго торговался, расспрашивал, что за металл, распаляя продающего, давая несуразно малую цену, но как только тот со знанием дела выложил точную характеристику стали как лучшей инструментальной и рассказал, сколько труда затратил, чтобы раздобыть и сталь, и пластмассу, и медь, смилостивился сунул трояк и забрал нож.

Не чужд оказался Додока и земных радостей. Когда его пригласили на банкет по случаю пуска нового четырехэтажного универмага, он охотно согласился и пришел одним из первых. И за столом, к великому удовольствию устроителей банкета, не спасовал. Ел с аппетитом, без всяких церемоний налегал на красную икру и при каждом тосте осушал рюмку коньяку. Вот только ушел он не совсем обычно. Отозвал в сторону директора горторга Низовкина и, пристально глядя ему в глаза, спросил, сколько примерно рублей израсходовано на каждого человека.

— Около двадцати, — смекнув, что в вопросе кроется что-то неладное, не очень охотно ответил тот.

— «Около» больше или «около» меньше?

Узнав, что меньше, положил на стол четыре пятерки и распорядился эту же сумму получить с каждого.

А через несколько дней он собрал городской партийный актив по вопросу о работе торговых и бытовых учреждений.

Получил приглашение на актив и Гребенщиков. Вообще тратить время на совещания, которые к нему прямого касательства не имели, он избегал. Но на городской актив, хоть с опозданием, явился: надо было зарегистрировать явку и продефилировать перед глазами начальства — знайте, я здесь.

На трибуне стоял красный, взмокший директор горторга и, вытирая платком шаровидное лицо, слушал наставляющего его Додоку.

— Вы, товарищ Низовкин, взяли на себя совершенно напрасную задачу убеждать нас в преимуществе социалистической торговли, — спокойно, не нажимая на отдельные слова, говорил Додока. — Я думаю, никто из присутствующих в этом не сомневается. И почему вы сравниваете все цифры с пятидесятым годом? Для пущего эффекта могли бы начать с нашего излюбленного статистиками тринадцатого, а то и с крещения Руси. Мы хотели бы узнать, что сделано лично вами за время, когда вы командуете торгом, составить себе представление о качестве вашей работы. Как мне кажется, ваша задача состоит не столько в том, чтобы продать товары, которые вам выделяют, сколько в том, чтобы добыть те товары, в которых вам отказывают. А реализация централизованных фондов — это, дорогой, не торговля. Это больше бухгалтерия: прибыло — убыло, дебет — кредит. Купцом надо быть, купцом. А купец — он прежде всего добытчик.

«Да, у этого на объективные причины не сошлешься, — сделал для себя вывод Гребенщиков. — Добывай, выколачивай. Инициативность — вот что ставит он во главу угла».

Начальника горторга ни вопросами, ни замечаниями так просто не собьешь. Речь у него написана, он то и дело заглядывает в бумажку. Особенно приковывают его взгляд колонки цифр, и тогда он говорит, вовсе не глядя в зал.

— У вас нет одной цифры, — обрывает его Додока. — Сколько пар женских сапожек продано с прилавка, а сколько из-под прилавка?

В зале сдержанный смех. Низовкин молчит, словно пережидает его, но и переждав, не находит, что сказать.

— Примерно пол-напол, — отвечает за него Додока.

— А я что, стою рядом, что ли? — Лицо Низовкина озаряется улыбкой облегчения.

«Все-таки кое-как выкрутился, — отмечает Гребенщиков. — Но теперь он приберет к рукам свои кадры». Однако напрасно решил Низовкин, что резонный ответ умилостивил Додоку. Слишком много изъянов в работе торга, секретарь горкома тут же подбрасывает следующий вопрос:

— А вы не объясните мне, товарищ Низовкин, почему в магазинах нет коньяка?

— Его мало отпускают. Да и разбирают здорово. Широко жить стали, с водки на коньяк перешли.

— А почему на складе ресторана «Азов» обнаружено две тысячи семьсот тридцать бутылок? Вы что, весь коньяк решили реализовать через рестораны? Выполняете план за счет наценки?

Низовкин вынужден признать, что есть такая практика, кстати, никем не предписанная, — инициатива на местах. Эту практику он обещает поломать.

— А сколько коньяку может выпить человек за вечер?

Хотя Додока спрашивает как бы походя, Низовкин настораживается, и ответ его уклончив:

— Это в зависимости от способностей.

— А точнее?

— До литра. Но литр, надо вам сказать, одолевают только чемпионы.

— А если три и восемь десятых литра на брата?

— Абсолютно невозможно. Это доза смертельна, — Низовкин замирает, соображая, выпутался ли он и на сей раз из расставленных сетей или, наоборот, еще больше запутался в них.

Губы Додоки сводит улыбка. Добрая она или недобрая — разве разберешь?

— Тогда объясните, пожалуйста, всем нам, как это вы умудрились остаться живым после банкета, который закатили ревизорам? Вас было семь человек, а списана пятьдесят одна бутылка коньяка. Такая сверхживучесть, знаете ли, хоть кого повергнет в недоумение. Это что, результат длительной тренировки? Не мешало бы привлечь деятелей науки для проведения исследовательской работы или деятелей другого рода для проведения следовательской работы.

Эти слова встречаются в зале долгим дружным хохотом. Только Низовкину не до смеха. В пору бы и заплакать. И Додока не смеется. Не потому, что старается сохранить эффектно бесстрастный вид. Начинает злиться.

— Я проверю, — говорит Низовкин, когда наконец устанавливается тишина.

— Что проверите? Проведете эксперимент вторично? Кстати, кто финансировал этот эксперимент? Кто? Попробуйте ответить.

Низовкин молчит.

— Ну, смелее! — торопит его Додока. — Вы угощали за свой счет? Или, может быть, в складчину?

Гребенщиков внутренне сжимается, ясно представив себе состояние Низовкина. На эти вопросы непросто ответить даже с глазу на глаз, а тем более прилюдно, при таком скопище людей. И что предпримет Додока? Просто снимет Низовкина или вдобавок еще и под суд отдаст?

— Вы же знаете, за чей счет! — вскипает вдруг Низовкин.

— Я знаю, но товарищи не знают, — Додока показывает на зал.

Однако Низовкин не говорит, что истрачены государственные деньги. Находит более обтекаемые слова:

— Это за счет наших прибылей.

И опять Додока:

— За счет прибылей и в счет убытков? А каких прибылей? Личных или государственных?

Вот тут уж Низовкин никаких слов не находит. Даже обтекаемых.

— Гостеприимство — великолепная русская черта, но им злоупотреблять не следует, — добивает его Додока. — Что-то в этом от татарского ига, от податей. Приехал хан — давай его ублажай. Но почему, ублажая, нужно забираться в государственный карман? По принципу — чужим добром угощать ведром? Коньяк-то буквально ведрами пили. Платил бы свои — уверен: пяти бутылок хватило бы. — Додока поискал кого-то глазами. — У нас есть еще один очень гостеприимный товарищ — наш строительный магнат Аким Суренович Апресян. Он тоже приехавших, не угостив, не отпустит — умеет сочетать русское радушие с армянским размахом. Но знаете, товарищ Низовкин, чем Апресян от вас выгодно отличается? Он свои деньги платит. Личные. И никто не вправе его упрекнуть.

У Гребенщикова этот демарш никаких эмоций не вызывает. С гостями он поступает просто: предоставляет им возможность есть где вздумается и расплачиваться самим.

— А на толкучку вы ходите, товарищ Низовкин? — начал как бы невзначай Додока новый неожиданный заход.

— Приличным людям там делать нечего.

— Вот как? Я этого не знал и потому хожу. А между прочим, совсем не вредно изучать конъюнктуру рынка, спрос. Выяснить, чего не хватает людям в наших магазинах. Впрочем, вам, я полагаю, всего хватает. — Додока перебрал взглядом сидевших в первом ряду, уставился на директора завода «Мединструмент». — А вы, товарищ Кирюхин, бываете на толкучке?

— Мне конъюнктура ни к чему. У меня централизованное снабжение и централизованный сбыт, — бодро ответил Кирюхин.

— А охрана социалистической собственности тоже ни к чему?

— Не понял.

Додока достал из портфеля нож, поднял его над столом, и первоклассное лезвие, поблескивая великолепной полировкой, легко вонзилось в дерево.

— Вот, купил за три рубля. Изделие из ваших материалов.

— Это из отходов, — беспечно отмахнулся Кирюхин.

— А отходов много?

— М-м-м… Достаточно.

— В таком случае придется вам, товарищ Кирюхин, наладить производство таких ножей, а товарищ Низовкин будет продавать их в своих магазинах. От этого выгадает и завод, и торговля, и потребители, и… воры — их не придется привлекать к ответственности. В магазинах нож будет стоить не три рубля, а рубль и деньги получит государство, а не расхитители. — Додока сделал короткую паузу и проговорил вдруг с домашней интонацией: — Ну что, перекурим?

Председательствующий объявил перерыв. По своему обыкновению Додока вышел не в комнату президиума, а в фойе — он не упускал случая пообщаться с людьми вне деловой обстановки.