ГЛАВА 7

В густом потоке служащих, которые хлынули из заводоуправления, закончив рабочий день, они оказались рядом. В одно мгновение взглянули друг на друга, словно между ними была телепатическая связь. Поздоровались. Пошли молча, испытывая неловкость от того, что не знали, о чем говорить.

Она вздрогнула, когда он взял ее за руку. Рука была холодная, чужая. Пошли медленно, чтобы пропустить людей, отстать от них.

— Давно мы не виделись, — сказал он, не зная, с чего начать.

— Давно, — безразлично отозвалась она, совладав с мигом растерянности.

— Я часто проезжаю по твоей улице.

— Мне как-то говорила тетя Варя…

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— Что так получилось.

— Я предпочла бы, чтоб все продолжалось по-старому. Чтоб не было стены между нами.

У него напряглись скулы.

— Дина, неужели все настолько серьезно?..

— Гораздо серьезнее, чем мне казалось вначале…

— И это, как я понял, началось давно…

— Не знаю, — уклонилась она от ответа.

— Но ведь между вами ничего не было, я уверен.

— Не было…

— Тогда почему такой крутой разрыв? Почему ты отвергла все мои попытки увидеться?

Она молчала. То ли думала, что сказать, то ли ожидала, когда обгонит их человек, идущий сзади. Человек обогнал, а она все молчала.

— Почему? — переспросил он с грубоватой прямотой.

— А тебе не ясно?

— Ты его любишь?

— Да…

Все опустилось в нем, ноги были готовы отняться, по спине прошел колючий озноб, но голос его прозвучал все так же спокойно:

— И ты не борешься с этим?

— Пытаюсь.

— Дина, ты человек трезвого ума, и сознание невозможности… — Он замолк, увидев, как запылало вдруг ее лицо.

— Трезвого — не значит рационалистического…

— Выбрось из головы… Ну попробуй…

— Из сердца не выбросишь…

— Все это тебе ни к чему.

— Даже во вред…

— А меня ты любила? — Он вдруг ревниво и требовательно повернул ее к себе.

Она смятенно вздохнула. Сглотнула жесткий комок, сдавивший горло. Перед ней стоял человек, все еще не совсем чужой, все еще не совсем безразличный, стоял и ждал ответа. Что сказать ему? У них много было светлого, теплого, что не уйдет из памяти бесследно, что останется с ней навсегда. Но чувство это не было любовью в том высоком смысле, который открылся ей позже.

И как ни хотелось добавлять боли, она, потупясь, проговорила:

— Казалось, что да…

— А когда перестало казаться?

— В тот самый последний день.

Пошли молча. И сразу стало немыслимо тихо. Только было слышно, как поскрипывает пыль под ногами да попискивают в голых ветвях воробьи.

— Я вела себя очень глупо тогда на совещании?

— Во всяком случае, странно.

— Слишком неожиданным было это известие…

— Ты сразу ушла… — Он замолчал в расчете, что она добавит что-то очень важное для него, очень нужное. Но этого не произошло.

— А как могло быть иначе? — спросила она. — Ты что, рассчитывал на разговор? Что я могла сказать в тот момент? А ты?

— Не знаю. Наверное, под влиянием порыва что-нибудь нехорошее.

— Вот видишь… От этого я и сбежала.

— Только?

— Нет. Больше от посторонних глаз, от самое себя.

Смуглое лицо его со сведенными черными бровями стало вдруг озабоченным.

— Я потом был возле твоего дома…

— Зачем?

— Наивно думал, что могу помочь.

Она повернула к нему лицо, и он увидел на нем тоску. Неистребимую. Тоска эта отразилась и в словах:

— Мне очень тяжко, я причинила тебе столько…

— Это искренне?

— Как и все, что я тебе когда-либо говорила. Для чего мне лукавить?

— Но ты же лукавила! — Брови низко опустились на глаза.

Она вздохнула смятенно. Сглотнула жесткий комок, сдавивший горло.

— Больше с собой. Я честнее, чем ты думаешь.

— Сейчас это оправдание выглядит как насмешка.

— И душа у меня сильнее плоти. Не могу двоиться…

Его шатнуло. Да так, что сошел на асфальт. Она испуганно придержала его за локоть, но тотчас отпустила, словно отбросила.

— Однако ты это делала… последнее время.

— Я была уверена, что переборю себя. С твоей помощью.

— А я оказался таким незадачливым…

— Возможно, оказался, возможно, хотел казаться незадачливым.

— Просто ты умело маскировала свои чувства, — хладнокровно прокомментировал он свое предположение.

— Я боролась с ними, а не маскировала.

— Что ты нашла в нем?

— Все. Все, что нравилось в муже, в тебе и чего не хватает вам обоим.

— Но у вас же не было никакой перспективы, ничего впереди! — потрясенно проговорил он.

— В этом вся нелепость.

Он остановился, а она по-прежнему шла. Прямая, стройная, неприступно холодная. Только голова ее была чуть опущена, словно искала она что-то оброненное. Он не выдержал, догнал. Говорить было не о чем. Все выяснено, и все необратимо. Но он все еще как будто чего-то ждал.

— Ты действительно приезжал в тот день на Вишневую? — Она заставила себя посмотреть на него.

— Разве я лгал тебе когда-нибудь?

Она почувствовала себя тверже и увереннее, словно приоткрылось ей что-то новое и важное.

— И почему ты не сделал попытки зайти?

— Увидел его. Он уходил от тебя…

— Ах вот как…

— Понял, что у вас это обоюдно.

Она усмехнулась. Очень сдержанно, не разжимая губ.

— Это не обоюдность, когда в разную силу… Спасибо…

— За что?

— Что не зашел. Ты проявил чуткость.

— Не понял.

— Важно, что тогда понял… — сдержанно проговорила она и вдруг сорвалась с безразличного тона. — Не осуждай меня, Боря. Я сама себя осудила. Обрекла на одиночество. Оно не только унижает. Оно изнуряет. Одна, одна, одна…

Скрипнули тормоза. К тротуару прижалась «Волга», из нее выглянул Филиппас.

— Вы в город, друзья?

— Я — да, — ответила Лагутина. Протянула руку Рудаеву. — Пока. — И добавила не голосом — губами: — Прощай, Боря…