ГЛАВА 8

Гребенщикову никак не удавалось составить представление о стабильности своего положения. По-прежнему оставалось неясным, сколь долго продлится его владычество. О сроках пребывания Збандута в Индии никто в министерстве ничего определенного не говорил. Одни называли предположительный срок — три года, другие — два, третьи не называли никаких. К тому же вообще было не ясно, вернется ли Збандут на этот завод. Поговаривали даже, будто его прочат в руководители одного из научно-исследовательских институтов в Москве. В этом не было ничего невероятного: и опыт у него, и, главное, ученая степень.

Неопределенность положения заставила Гребенщикова как следует задуматься над тем, что ожидает его в будущем. Если через два-три года Збандут снова сядет в директорское кресло, ему, Гребенщикову, придется спуститься на ступеньку ниже, занять свою прежнюю должность и ходить под началом Збандута. Эта перспектива была малорадостной, даже унизительной. А на директорский пост на другом заводе рассчитывать не приходилось. Сейчас в моде молодые, директорами, как правило, назначают «навырост». Что же делать? Уйти на пенсию? Чего-чего, а этого он себе представить не мог. Ему одинаково претили как безделье, так и стесненность в средствах.

Значит, работа. Но где? Ни в научно-исследовательском, ни в проектном институте серьезной работы ему не предложат — нет степени. Даже если бы он взялся читать лекции в обычном учебном институте, то по той же причине он получал бы низшую ставку.

И все же выход есть: он должен добиться получения ученой степени. Нечего ему скорбеть о том, что не сделал этого раньше. Именно сейчас, на его нынешнем посту, осуществить такой план труда не составит.

Не откладывая в долгий ящик, Гребенщиков пригласил к себе профессора Межовского. Даже послал за ним свою «Волгу».

— Решил посоветоваться с вами по сугубо личному вопросу, — сказал Гребенщиков, когда, обменявшись приветствиями, они расселись друг против друга. — Хочу остепениться. — Чтобы Межовский паче чаяния не истолковал эти слова буквально, пояснил скороговоркой: — Получить ученую степень.

Лицо Межовского стала заливать краска нахлынувшей злости. С личными просьбами воспитанные люди приезжают сами, а не вызывают к себе. Следовало бы высказать это ему в лоб. Но стоит ли связываться? На заводе ведутся исследования, завод помогает институту доставать новейшие приборы.

Гребенщиков не понял эмоций, владевших Межовским, а может быть, не захотел понять.

— Договоримся с вами так, — продолжал он в полуприказном тоне. — От кандидатских экзаменов вы меня освобождаете — незачем мне тратить на них время, — английским я владею в совершенстве, и не только английским, марксизм-ленинизм сдавал в институте, а специальные предметы… Инженеру с таким стажем смешно их сдавать.

Межовский покраснел еще сильнее. Он должен был сказать сейчас Гребенщикову четко и ясно, что думает и о нем, и по поводу его планов, но не мог. Не позволяла деликатность. Сколько раз корил он себя за это, обзывал «гнилым интеллигентом». Его обвешивал продавец, а поймать за руку было стыдно, ему лгали, а он не решался изобличить лгуна, чтоб не поставить того в неловкое положение. И вот сегодня. Не должен был сдержаться, а все-таки сдержался.

— Не слышу ваших советов, Яков Михайлович, — поторопил его Гребенщиков.

— Позвольте, а какую тему выбрали вы для диссертации? — осведомился Межовский.

— Новая фурма. Как вы знаете, она уже внедрена, экономический эффект значительный, стало быть, материал вполне диссертабельный.

Терпение у Межовского иссякло. Обкрадывали б его самого — бог с ним. Но быть свидетелем того, как обкрадывают другого, больше того — соучаствовать…

И все-таки он пошел в обход.

— Для чего это вам нужно, Андрей Леонидович?

— Ну как для чего? Подходит пенсионное время, по всем данным вроде бы наступает амортизация сердца и души, но складывать лапки я не собираюсь. — Гребенщиков постучал рукой по груди с левой стороны. — Мотор пока работает достаточно хорошо, сил хоть отбавляй — и что? Садиться на шею государству? Нет уж. Займусь педагогической деятельностью, буду передавать свои знания, молодежи.

— Лекции читать? — спросил Межовский, сосредоточенно рассматривая свою ладонь.

— Именно.

— Не получится.

— Как это не получится? Почему?

— Не получится, — повторил Межовский. — У вас плохая дикция, Андрей Леонидович. Даже вот так, в обычном разговоре, вас трудно понять без напряжения.

Гребенщиков остановил на Межовском долгий гипнотизирующий взгляд, сказал жестко:

— Не беда. Возьму уроки дикции. У вас.

— Вам не беда, зато для студентов беда, — ответил Межовский. — Понять не поймут и конспект лекций не смогут составить. У нас к таким педагогам не ходят, изучают предметы по учебникам. А читать лекцию в полупустой аудитории ох, как горько…

— Испытали?

— Да. Но не как лектор. Как студент.

— У меня будут ходить. Неуд влеплю, без стипендии оставлю.

Раздражение у собеседников нарастало. У Межовского — от напористости Гребенщикова, у Гребенщикова — от сопротивления, которого не ожидал, к которому не привык.

Грозная внешность у Межовского. Бровастый, щеки и подбородок, как он ни бреется, постоянно черны, черты лица крупные, резкие. Но Гребенщиков прекрасно знает, что внешность его не соответствует характеру, и потому идет напролом.

— А почему вам так не хочется, чтобы я пополнил сонм служителей науки? — звучит его озабоченно-строгий голос. — Кастовость заедает?

— При чем тут кастовость? Одним больше, одним меньше… Дело не в том, хочу я или не хочу видеть вас в среде ученых… — Межовский говорил медленно, обдумывая, что и как лучше сказать. — Мне не хочется другое — терять свою репутацию.

— Темните, голубчик, темните… — Голос Гребенщикова, глухой от сдерживаемого волнения, казалось, проходил сквозь войлок.

— Да нет, все ясно, как нельзя больше. Я ведь не просто человек, читающий лекции. Я заведую кафедрой, а это значит, что я еще и воспитываю студентов и должен…

— И воспитывайте, сколько вашей душеньке угодно, — нетерпеливо прервал Межовского Гребенщиков. — Но при чем тут я и мои дела?

— Какой же из меня, к черту, будет воспитатель, если я поступлюсь совестью? Я же рухну в глазах студентов.

— А если рухнете в моих?

— Это я переживу. Молодежь очень болезненно переживает разочарование в тех, кому привыкла верить. Из незначительных фактов делает значительные выводы. Имеет склонность к неосторожным обобщениям.

Гребенщиков не усидел в кресле, встал, зашагал по кабинету, потом круто повернулся на каблуках к Межовскому. В его импозантной фигуре фамильярная вольность странно сочеталась с церемонностью.

— А в чем выразится ваша нечестность?

Вопрос был рассчитан на малодушие собеседника, и Межовский действительно уклонился от ответа.

— Для чего вы вынуждаете меня говорить нелицеприятности? — спросил он.

— Не понимаю. И хочу ясности. Ну! Не морочьте мне голову, — с привычной настойчивостью понукал Гребенщиков.

Межовский отдавал себе отчет в том, что наживает врага. Ярого, непримиримого, опасного, но играть дальше в прятки не захотел. Глотнул воздуха.

— И вам, и всем вокруг известно, что расчет фурмы сделал Глаголин. А вашего там… одна фамилия. — Межовский помолчал и добавил шутливо, стараясь снять остроту ситуации: — Не сумею я сделать наивные голубые глаза. Они у меня чересчур черные.

— А я вас считал своим доброжелателем, — сухо промолвил Гребенщиков. От кого-кого, а от Межовского он такого отпора не ожидал. И так мягенько, унизительно-вежливо, без единого резкого слова.

«Ну вот и все. Отныне начнется подрывная деятельность. Ущемления в том, препоны в этом…» — Межовскому стало холодновато от такой перспективы, но даже во имя интересов дела, во имя тех же студентов, которые отбывали на заводе практику и вели исследовательские работы, он не смог промолчать.

Поднялся.

— Доброжелатель, Андрей Леонидович, не тот, кто угодничает и поддакивает, а кто называет вещи своими именами. Надеюсь, мы все выяснили?

— Даже больше, чем нужно.

Когда Межовский попросил, чтобы Гребенщиков дал распоряжение отвезти его обратно, тот пренебрежительно бросил через плечо:

— Городской транспорт достаточно налажен.

Это означало, что война объявлена.

Гребенщиков проводил Межовского до двери лишь затем, чтобы запереться. Надо было побороть в себе приступ бешенства, дабы не превратить в пепел того, кто войдет в кабинет первым. Потоптался, выпил воды, постоял у окна, пересчитывая прохожих, но заряд злости не уменьшился, а даже возрос и настоятельно требовал выхода. Чтобы не разбить какой-либо предмет, не бабахнуть графином по паркету, схватил телефонную трубку и не глядя нажал на коммутаторе первый подвернувшийся номер. К несчастью, ему попался начальник безупречно работавшей кислородной станции Карий. Ну как, за что обругать этого старательного, услужливого человека, у которого к тому же и превосходные показатели, а в помещениях больничная чистота? И Гребенщиков принялся методично поносить его за захламленность территории вокруг станции и еще за какие-то грехи.

Напрасно Карий говорил, что участок этот убирает дворовый цех, а разбросанные детали принадлежат отделу главного механика. Он вынужден был испить горькую чашу до дна и выслушать поток обвинительных слов, из коих самым слабым было «подлость». Захламленность во дворе — подлость, непорядок на складе — подлость. Все подлость.

Умудренный опытом общения с Гребенщиковым, Карий в конце концов признал свою вину и пообещал силами своего цеха убрать территорию.

Гребенщикову стало легче, но не легко. Кричи не кричи, а задуманный план провалился. Это все равно что грохнуться на ровном месте. Чего-чего, а такого афронта со стороны Межовского он не предвидел.